Провинциальный шпион - Евгений Васильевич Шалашов

— Не будет, — успокоил я его. — Считай, что и меня не было. Дуй, давай, а то помрёт, неровен час.

Может, конечно, показаться, что мастера я беспардонно надул — опергруппа-то всё равно приедет. Но тут надо следить за словами — мастер у меня про кого спросил? — Про прокуратуру. А её-то как раз и не будет — нечего ей здесь делать. Так что совесть моя чиста.

Больше подстёгивать мастера не пришлось. Он умчался на первой космической скорости. Пора и мне валить отсюда. Теперь уж наш травмированный никуда не денется. Только вот пиджачок осмотрю. Да, испачкал маленько. Эту гадость, пожалуй, и не отчистить ничем будет. Я осторожно потёр пальцем жирный тёмный налёт на рукаве.

По-хорошему если, то с Пантелеева, вроде как причитается. Но нельзя. Не в моих интересах.

[1] В Кувшинове, что под Вологдой, располагается областная психиатрическая больница. Название «Кувшиново» давно стало нарицательным для жителей области.

[2] Сортопрокатный цех

[3] Цех гнутых профилей

[4] Соловей — Разбойник, если кто подзабыл.

Дурака работа любит, а дурак работе рад. Так говорили, да и сейчас говорят у нас в деревне, возьмись кто-нибудь усердно исполнять пустопорожнюю никчёмную работу. Вот и я — тот самый дурак, не надо даже и в деревню ехать. На улице уже сумерки синеют, а я сегодня по своим делам ещё пальцем о палец не колонул (ишь ты, опять присказка получилась!). Всё чужими хлопотами занимаюсь. А если сегодня ещё и по месту жительства Комарова тащиться, тогда у меня и совсем пропащий день получится. Да ещё в общежитие бежать в форму переодеваться — я же там под участкового «закосить» собираюсь.

Примерно так рассуждал я, возвращаясь с завода. Поэтому легко удалось убедить себя, что заниматься Комаровым сегодня преступно по отношению к собственным необъятным делам, а стало быть и не надо. Да и почиститься маленько бы не мешало. Я стянул с рук перчатки и посмотрел на свои ладони — да уж, зря, получается, я пытался их оттереть снегом, проку оказалось мало. Поначалу казалось, отшаркал основную грязь, а она, оказывается, в перчатках отогрелась и вернулась в первоначальное состояние. Стало быть, и к перчаткам пришёл «песец». Ох, не брякнуть бы такого при Женьке, а то опять начнёт допытываться, откуда это я такие слова достаю липучие. Один раз сказал — и уже всё — от языка не оторвать. Лезут к месту и не к месту.

Я с грустью посмотрел на перчатки — кожаные, вполне ещё пригодные для носки, только в двух местах нитки лопнули. Так я их подшил аккуратно, и дефект почти незаметен. А другие где теперь взять? Хорошие перчатки в магазине не купишь. Их надо «доставать». Как Райкин говорит — «через завсклад, через директор магазин, через товаровед». А у меня среди этого «контингента» связи как-то не налаживаются. Тут ведь лесть нужна, демонстративное пресмыкательство, туманные намёки, что я вам — тоже… А что «я — тоже»? Разве что камеру на южную сторону при удобном случае.

Окончательно убедив себя, что на сегодня причиненного мне ущерба в виде испорченных перчаток и пиджака, да ещё потраченного не в своих интересах времени, уже предостаточно, я решил Комаровым не заниматься. И пусть весь мир подождёт, ну, или хотя бы, товарищ Пантелеев. Спохватился, что опять преждевременную фразу про «мир подождёт» употребил. Совершенно она не в духе социалистического реализма, не дожили мы ещё до такой крамолы. Так что следи «за базаром» даже в мыслях, товарищ Воронцов, велел я себе.

Следующим утром товарищ Пантелеев, против обещания, на связь не вышел. На оперативке сообщение о травме на металлургическом заводе вызвало интерес только одним — национальностью пострадавшего. Мало ли на опасном производстве всякого случается, главное, чтобы криминала не было. А тут какой криминал? — Никакого. Подумаешь, упал человек. А вот то, что японец — такое, конечно, не каждый день случается. С другой стороны, каких только иностранцев на завод не приезжает: из Германии, даже западной, из Вьетнама, из Пакистана, всех не перечислить. Японцев, правда, раньше не попадалось.

После оперативки я полистал материал, отписанный участковым. Ни про какого милиционера в нём не упоминалось — уже хорошо. Мастер Руденко отработал всё, как надо — травмированного обнаружил лично, сразу предпринял неотложные меры, как по инструкции положено. Пришедший в себя Накамото Такаси в своём объяснении показал, что свалился в технологический приямок по собственной неосторожности. В общем, рутина сплошная и милиции неинтересная.

Молчание товарища Пантелеева я воспринял с чувством глубокого удовлетворения. Какие всё-таки в СССР замечательные словесные штампы — бери готовую конструкцию и пользуйся, как при строительстве крупнопанельного дома. И думать не надо — все эти фразы давно освящены применением в газетных передовицах. Вот и «чувство глубокого удовлетворения» оттуда же.

В течение рабочего дня я пару раз появлялся в своём кабинете, но звонков от Пантелеева не было, да и от дежурного не возникло никаких вестей для меня. Поэтому я спокойно поработал над своими делами, а к концу дня переоделся в форму и направился на Комсомольскую.

Дому под номером тридцать девять на этой улице, в котором проживал гражданин Комаров, выпала спорная честь одним из первых встречать гостей города. Ничем не примечательная пятиэтажка из силикатного кирпича, в народе прозванная «стекляшкой» за огромные, во весь первый этаж стеклянные стены магазина, располагалась аккурат напротив железнодорожного вокзала. Вышедший из стен вокзала пассажир переходил через неширокую площадь и попадал в скромных размеров зелёный сквер (это если летом, конечно), разделённый пополам широкой тропой с деревянными скамейками по обочинам. Присевший по каким-то своим надобностям на такую скамейку гость города имел возможность тут же ознакомиться с сопутствующей информацией о том, что «Люська — дура», «здесь был я», «черепане казлы» и прочими животрепещущими сведениями из жизни города, вырезанными на рейках скамеек.

Над крышей дома возвышались огромные буквы, сообщавшие тем же приехавшим, да и другим горожанам, что «Партия — наш рулевой». Как бы продолжая заявленную тему, на газоне неподалёку от дома громоздился металлический щит изрядных размеров со строгим заголовком: «Моральный кодекс строителя коммунизма» и двенадцатью партийными заповедями под ним. Щит был надёжно укреплён на бетонном основании, и сразу становилось понятно — предназначен достоять нерушимым до того самого дня завершения строительства светлого будущего.

Лет через пятнадцать