Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

[А что если дело не в том, что других не было, а в том, что ты мог найти только перстень? Если поиск вывел тебя к перстню, потому что никакие другие артефакты наследия тебе не подходят?]

Я открыл глаза и нахмурился. Логика была простая, и именно поэтому я злился, что не увидел её сам. Мы проверяли, и повторный ритуал с часами не показал ничего, и с перстнем в центре круга тоже было пусто.

Нынешнее объяснение Лавки было логичнее старого. Оно объясняло заодно и то, почему молчал перстень: предмету наследия незачем искать самого себя.

[И второе. Воронов проводил привязку на часах. Ты знаешь, чем это для него кончилось. Если часы не его предмет, то понятно, почему ритуал его не принял. И тогда использовать часы нельзя. Сейчас мы исходим из того, что тебя, как другую душу, часы примут, тем более что они же были с тобой в прошлом мире, ну или какие-то очень похожие.]

— Да.

[Но если правильная теория вторая, что твой артефакт — перстень, то ты должен проводить ритуал именно с ним, а часы сделают с тобой то же самое, что с Вороновым.]

В кабинете тикало, и под этим тиканьем, на самой грани слышимости, стояло тёплое гудение Лавки. Я стоял с часами на ладони и смотрел на рубин, на четыре его грани, отполированных кем-то задолго до меня.

Чуть меньше года назад я умер в кресле своей мастерской и проснулся в чужом теле, потому что один молодой человек провел тот же ритуал, что сейчас собирался провести я. Повторять его движение след в след, не разобравшись, чем оно было, мог либо очень храбрый человек, либо очень глупый.

— И какой вариант по-твоему вероятнее?

[Теперь мне кажется, что второй, с перстнем. Душа — вещь очень эфемерная. Шанс, что ритуал привязан к душе, заметно ниже, чем тот, где он привязан к телу.]

Часы вернулись в карман жилета. Я выдвинул верхний ящик стола, отвёл в сторону записные книжки Воронова и достал перстень. Он пролежал в этом ящике много месяцев, среди бумаг покойника, бесполезный, я брал его в руки от силы трижды. Серебро холодило кожу. Изумруд в печатке был тёмен и спокоен.

Перстень лёг на ладонь, на то самое место, где только что лежали часы.

— Хорошо, — сказал я. — Пробуем с перстнем.

[Я рядом, милый.]

В отличие от ритуала поиска, ритуал привязки, который я и повторял, не требовал ни круга, ни особой подготовки. Все, что было нужно — это накопитель маны со средней энергоемкостью, чтобы подпитывать процесс, а также рассчитанный по сложным формулам узор, который нужно было нанести на одну из ладоней.

Примечательно было то, что Лавка, прекрасно помогавшая мне с точным начертанием узора, когда он был закончен полностью, вдруг резко перестала его видеть и с уверенностью заявляла, что моя ладонь совершенно чиста, даже понимая, что только что я выводил на ней линии перьевой ручкой.

Уже одно это было достаточным показателем того, что что-то я делал правильно. Но, похоже, вбив себе в голову, что, раз меня в этот мир перенесли именно часы, то и ритуал мне проводить на них, я оказался слеп к более рациональным признакам и доводам. Благо, Лавка в последний момент меня все-таки остановила.

Накопитель я сжал между мизинцем и безымянным пальцем, поближе к ладони, поскольку руку с узором полагалось держать с широко расставленными пальцами, и активировал на накопителе режим сброса маны.

Начавшая стекать из небольшого устройства энергия тут же начала поглощаться узором, а когда он наполнился целиком, из него, уже в иной, какой-то тяжелой и вязкой форме стала просачиваться в перстень.

[Я чувствую ману, но я до сих пор не вижу ничего необычного! Какая странная магия…]

Перстню нужно было немного. Прошла лишь пара минут, когда что-то внутри него будто бы щелкнуло на энергетическом уровне, и я, как и почти год назад, провалился в видение.

Каменная набережная. Узкий канал, тёмная вода в гранитном жёлобе, низкий парапет с выщербленным краем. Вдоль парапета, вниз, к самой воде, уходила лестница, истёртая посередине ступеней, и ныряла под пролёт небольшого моста.

Под сводом стояла глухая тень, и в этой тени взгляд упёрся в кладку: один камень, ничем не отличимый от соседей, будто держал на себе весь фокус этого кадра. Серый, грубо тёсанный, со светлой царапиной у нижнего края. Я успел запомнить царапину, и счёт камней от лестницы, и наклон тени от пролёта.

Свет погас.

Глаза открылись сами. Кабинет, лампа, кольцо. Я убрал ладонь, посмотрел на нее. Линии исчезли, будто впитались в ладонь. На языке стоял знакомый привкус, медный и чуть горький, и я сглотнул, пережидая, пока уймётся сердце. По вискам стекало тепло, как после крутого чая.

А потом я понял, что в кулаке у меня не просто кольцо.

Это трудно было назвать словом. Перстень не грелся и не светился. Он просто был, и я чувствовал его так же, как чувствуют собственный палец: не думая о нём, но безошибочно зная, где он. Тонкая, ровная нить на самом краю восприятия.

Я переложил перстень в левую руку: нить не шевельнулась. Положил его на стол: нить осталась. Она не зависела от касания и никуда не девалась, она теперь была частью меня, как слух или память.

[Я тоже это чувствую. Через тебя. Он принял привязку, милый. У Воронова с часами такого, похоже, так и не случилось. К счастью, я оказалась права.]

Перстень лежал на ладони, прежний с виду: та же тяжесть, тот же холод. Я надел его на палец правой руки, и нить на краю восприятия не дрогнула, не усилилась, но продолжила быть.

Минуту я сидел на полу посреди дотлевшего круга и вслушивался в неё, как вслушиваются в новый, ещё не обкатанный механизм: ровно ли идёт, нет ли биения. Но нет, все было ровно.

Оставался мост, маленький и горбатый. Я перебирал в памяти мосты Грозова и нашёл его быстрее, чем ожидал: видел такой на отшибе, в дальнем конце Старого города, где набережная глохла и дома стояли с заколоченными первыми этажами.

Глухой мост, так его, кажется, и звали. За год я прошёл по нему от силы дважды, и оба раза не встретил там ни души.

Мел я стёр, предметы убрал по местам и