Серега-самовар - lanpirot
Да, о чем это я: какой дурак захочет умирать? Впервые в жизни я, убежденный атеист, истово молился… Не знаю, правда, кому… Да кому угодно — кто первый получит, тому и карты в руки — только дай мне ещё один шанс! Жить! Я хочу жить! Я еще многого не успел в этой жизни!
И моя просьба была удовлетворена, но как-то не так, как я себе тогда это представлял. Да, я умер. Там. А очнулся здесь. В этом аду. Но не в том, который в Библии — с котлами и грешниками, а в своём, личном. Похоже, крепко я нагрешил в своей прошлой жизни, по мнению того, кто сотворил со мной такое…
Я оказался в июне 1942 года в самый разгар Великой Отечественной войны. В чужом теле изуродованного войной танкиста, потерявшего в бою руки и ноги. Я даже вспомнил, как в моём собственном детстве таких убогих инвалидов-ветеранов, горько шутя, называли «самоварами».
И теперь я сам стал таким «самоваром» — жалким и беспомощным обрубком человека, ни на что не годным. Похоже, моя мольба была услышана, но кем-то крайне циничным и беспощадным. Это был не шанс — это была жестокая издевка.
Первые дни — а может, недели, я потерял счёт — прошли в полном помутнении рассудка. Я погрузился в густую, липкую меланхолию, сквозь которую едва пробивались звуки и свет. Я не реагировал на уколы, на кормление с ложки, на вопросы врачей — сказывалось тяжелое ранение, контузия и полное истощение организма.
Чудовищную боль, терзавшую меня непрестанно — большая часть моего «нового» тела представляло сплошной ожог, я еще мог вытерпеть. А вот с моей психикой творилось что-то неладное — словно не я это вовсе, а всё ещё он, бывший хозяин этого тела. Мир в те дни сузился до потолка с паутиной трещин, до пятна сырости в углу, которое я мог «изучать» часами, практически не мигая.
Но постепенно оцепенение стало отступать, хотя я в полной мере осознавал ужас своих будней, и того будущего, которое меня ожидало. Я стал человеком, полностью зависящим от других. В своей прошлой жизни, даже на склоне лет, я никогда и ни от кого не зависел, а сейчас стал настоящей обузой для всех окружающих, особенно для врачей и медперсонала.
Уставшие и не выспавшиеся медсестры со щемящей жалостью в глазах переворачивали моё беспомощное тело, чтобы не образовались пролежни. Каждое их прикосновение, каждый взгляд, полный сострадания или невольного раздражения, жёг меня сильнее, чем неожиданно всплывающие в моей памяти чужие воспоминания о раскалённой броне подбитого и горящего танка.
Но, по натуре я был человеком деятельным и неунывающим, поэтому сбросив с себя уныние последних дней, я, как мог, старался приободрить невесёлых медсестричек, весело им подмигивая, и щедро отсыпая незамысловатые шуточки.
— Чего нахмурились, красавицы? Не боись — прорвемся! Потанцуем ещё после победы на моей свадьбе!
Да, я был узником своего нового тела, но сдаваться не собирался. Чтобы совсем уж не свихнуться от отчаяния, я рылся в обрывках памяти моего предшественника, неожиданно открывшихся мне. Так я узнал, кем он был, этот молодой летёха-танкист Сергей Филиппов, чью изуродованную плоть и искалеченную судьбу я унаследовал.
Перед моим внутренним взором всплывали красочные картины боя, металлический лязг гусениц, едкий запах солярки и пороха, сильный удар, ослепительная вспышка взрыва, огонь и всепоглощающая боль… Он был настоящим героем, этот молодой танкист, как и остальные члены экипажа, погибшие в тот злополучный день.
Он, как и я, мог перетерпеть физическую боль, а вот душевную… Страшно сказать, но последнее, о чем он мечтал, и о чем молил — о смерти: «Лучше бы сгореть заживо в тот день, чем остаток жизни существовать беспомощным инвалидом, обузой для всех…»
Его отчаянная мольба, похоже, тоже была услышана. Каждый из нас получил, что просил: он — вечный покой, а я — жизнь в теле человека, который всеми силами души не хотел жить. Это ужасающая ирония была настолько совершенной и беспощадной, что просто не укладывалась у меня в голове.
Мои мрачные размышления прервал тихий скрип двери и неторопливые шаги — ко мне подошёл пожилой доктор с усталым, но добрым лицом, испещрённым морщинами забот. Он заботливо поправил подушку, не глядя мне в глаза, и тихо спросил:
— Ну что, герой, может, сегодня хоть вспомнил, как тебя зовут? Или хотя бы как звали твоих товарищей? Хорошо бы известить родных, что ты жив.
Я машинально и уже привычно, помотал головой:
— Нет, доктор. Не вспомнил.
Хотя прекрасно знал, что Серёга нарочно скрыл своё имя и настойчиво твердил врачам одно и то же — «не знаю». Он предпочёл остаться безымянным калекой — «танкистом», как меня все называли в госпитале, чем стать неподъёмной обузой для своей молодой жены и старенькой матери. Пусть лучше считают его погибшим на поле боя героем, сгоревшим в танке, чем будут мучиться с ним всю оставшуюся жизнь.
И узнать его по обезображенному пламенем лицу не сможет уже никто. В своей добровольной анонимности мой предшественник нашёл последний способ защитить тех, кого любил. И я, невольный наследник его тела и его судьбы, тоже был обязан хранить эту страшную тайну. И я её сохраню!
Доктор, увидев мою реакцию, лишь тяжело вздохнул и мягко похлопал меня по одеялу там, где угадывалось плечо.
— Ничего, ничего, вспомнишь ещё… Главное, что живой…
Он ушёл, оставив меня наедине со своими переживаниями. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по щеке медленно скатывается слеза. Это плакал он, Сергей. Это его боль отозвалась во мне, как моя собственная. Он любил своих близких, но ради их будущего пошёл на такой отчаянный шаг. Даже не знаю, как бы я поступил на его месте? Скорее всего, что так же.
Так прошло еще некоторое время. Я пытался не отчаиваться, но это было невыносимо сложно. Каждый день в этом теле был напоминанием о чужом подвиге и моей душевной боли. Я был жив, но жизнь эта была похожа на медленное, мучительное угасание в тишине больничных стен, наполненных стонами раненых, запахом крови и смерти. Но самого меня, похоже, смерть будет обходить