Андрей Жиров - Отступление

      Сложнее с Японской Империей... Самураи так просто не сдадутся. Кто-кто, но они точно не поверят в сказочки канцлера и его хозяев. Увы им! Метрополия, расположенная на островах, уязвима. Ничего не стоит устроить блокаду - как информационную, так и реальную. Голод для миллионов человек - серьезный стимул. Континентальные регионы скорее всего будут усмирять долго. Но об этом вряд ли кто узнает, учитывая в чьих руках связь.

      Остается наша Родина... И тут самая печальная ситуация. Даже если предположить, что в некоторых регионах сепаратистские настроения окажутся сильны, в целом по стране должно преобладать желание продолжить борьбу.

      - Но что же в этом плохого? - искренне удивился Лазарев.

      - А плохого здесь то, дорогой Алексей Тихонович, - продолжил Геверциони, - что за неповиновение советских людей уничтожат. Физически.

      - Да что вы такое говорите! - наиграно небрежно отмахнулся полковник. - Вы сами представляете?

      - К сожалению, даже чересчур хорошо, товарищ Лазарев, - горько обронил Геверциони.

      - Нет, товарищ генерал, - пылко возразил десантный полковник. - Не так просто сломить нашу страну!

      - Страну непросто, - кивнул Геверциони. А затем продолжил - необычно жестко и холодно. - Только нельзя всю вину перекладывать на плечи народа. Люди - не гвозди. Они не обязаны уметь с голыми руками побеждать танки, не обязаны идти на смерть необученные, невооруженные, неподготовленные.

      Генерал говорил тихо, чуть ли не шёпотом. Но от сквозившей в каждом слове, каждой интонации внутренней силы офицеров пробирала леденящая дрожь. Разве что Ильин сохранял хладнокровие - все-таки бывший чекист и генерал, он с самого начала разделял чувства Геверциони.

      - И еще, товарищ полковник, они не обязаны умирать, если армия не способна их защитить. Как мы с вами оказались неспособны. А самое страшное здесь то, что они будут умирать. Встанут на заранее обреченную борьбу с агрессором. Вопреки логике, вопреки инстинкту самосохранения...

      Потому, что принять притязания - значит сдаться. Нарушив кляты верности отцам, дедам. Попрать память доблестных побед. Отдать с таким трудом завоеванную свободу. Советские люди не умеют проигрывать. Потому, что так нас воспитали - с волей к победе. Не сейчас, нет - что стоят нынешние полвека в сравнении с тысячами лет истории? И эта воля - воле человека - выше любых эмоций. И генералы, офицеры - станут рассуждать так же: 'Народ нельзя победить'. Вместо того, чтобы спасать народ мы в очередной раз примем его жертву.

      Вы еще не видите, что случится завтра? Присмотритесь. Вот, они уже видны, они уже поднимаются из темноты, встают над горизонтом. Выжженные города, где только пустые коробки домов, обгорелые остовы и каркасы. Черные, зачумленные города окажутся скованы льдом. Ни крова, ни тепла - только голод и смерть.

      Но это не все. Смотрите, смотрите! Обессилевшие, израненные люди взяли в руки оружие - то немногое, что нашли. Они еще пытаются бороться. Потому что не знают, что обречены.

      В ответ на редкие укусы партизан поднимется вся мощь прогресса. Яды, боевые вирусы, спутники слежения. Ни днем ни ночью не будет осмелившимся на борьбу покоя. Словно на диких зверей начнется охота - травля. И их истребят. Безжалостно, беспощадно. Как бы сильно наши люди не пытались противостоять.

      Так вот, товарищ полковник, самое страшное то, что мы, обещавшие первыми встать на защиту Родины и граждан, позволим людям умирать за нас...

      Стоило Геверциони замолчать, как в помещении наступила звенящая тишина. Офицеры молчали, пристыжено глядя в пол. Каждый в известной мере чувствовал вину. Нельзя сказать, что и сами они не задумывались над судьбами гражданского населения. Но все это оставалось лишь теорией - мимолетной, небрежно. Лишь генерал решился произнести в слух то, о чем не хотелось думать. И стоило неудобному вопросу выйти на свет, игнорировать больше возможности не было.

      Окинув взглядом примолкших коллег, Ильин тяжело вздохнул:

      - Что предлагаешь, Георгий Георгиевич?

      - В это время года темнота на местной широте наступает около шести часов... - Геверциони пристально посмотрел на циферблат. - Имеем около пяти в запасе. Всем, кто не занят на срочных работах, немедленно спать. Нам нужно до рассвета пройти тридцать пять километров...

      Сознание вновь вернулось внезапно, рывком: только что мир непринужденно дрейфовал в непроглядной пустоте, а в следующий миг обрушился лавиной звуков, ощущений, красок. Кузнецов невольно почувствовал себя ставшим на программу автоматом - та же незавидная доля оживать по чьей-то сторонней прихоти...

      Благо, некоторая отвлеченность мыслей позволила сгладить шок пробуждения, притупила боль. Увы, ни раны, ни слабость не исчезли - впрочем, на чудо адмирал мало рассчитывал. Однако, удивиться было чему.

      Вначале Кузнецов предположил, что дрожь внутри, накатывающая рывками и плывущий лес вокруг - следствие травмы. Да и жар вполне может вызвать галлюцинации. Косвенно такому выводу подталкивает застилающая глаза мутная пелена, щедро сдобренная жгучей тошнотой. Слабость настолько сильно душила, что адмирал при всем самообладании, мощной силе воли не смог сопротивляться долго. Не помогло даже осознание трагичности положения: ведь если продолжать оставаться в лесу - без провизии, лекарств, снаряжения, даже без палатки - двоих чудом выживших людей ждет мучительная гибель. Головокружение вскоре сделалось совсем уж нестерпимым: сознание не могло удержать и единой внятной мысли, только постоянное мельтешение, рябь и мучительная, ноющая боль. Кажется, на время Кузнецов даже отключился.

      Следующее пробуждение оказалось сродни предыдущему: столь же резкое, внезапное - как погружение в ледяную воду. Однако боли не было. Адмирал, уже внутренне готовый, настороженно ждал предательского нападения, которое так и не произошло. Нет, конечно полностью раны беспокоить не перестали. Но по сравнению с последним приступом этим легким дискомфортом можно и пренебречь.

      Тут то, когда с глаз постепенно сошла белесая пелена, да и мир перестал кружится в бесконечном пестром хороводе, Кузнецов внезапно обнаружил, что ощущения отнюдь не все надуманны. Адмирал ясно ощутил себя лежащим на неком подобии ледового щита, а лес вокруг действительно неуклонно двигался, убегая в направлении ног. Впрочем, конечно, двигалась не тайга, а сам Кузнецов. 'Конечно, никто кроме Камерун - больше некому!' - очевидная догадка мгновенно всплыла в сознании.