Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова
Я ответил так же ровно.
— Анатолий Иванович. Я Вам благодарен за прямоту. Мне это слышать важно. Скажу Вам в ответ так же прямо: я знаю, что Анна о Вас думает. Она мне писала зимой. Думает она серьёзно, осторожно, с уважением. Решения за неё я принимать не буду. Это её жизнь, и её время. Если она к этой теме вернётся в июне, когда приедет домой — я буду её слушать, не направлять. Если не вернётся — это тоже её решение. Вы мне сейчас сказали то, что я хотел услышать. Спасибо.
Кошкин кивнул один раз. Сдержанно. Допил остатки чая в стакане.
— Спасибо, Павел Андреевич. Я к Морозкину — он меня ждёт к обедне в десятом часу. С Вами и Аграфеной Тихоновной увидимся за обедом.
— Хорошо.
Он встал. Вышел.
Я остался за столом один.
Через окно столовой было видно, как Кошкин шёл по Соборной к Морозкинскому дому — обычным своим обстоятельным шагом, не торопясь, в простом весеннем пальто. Воздух за окном был апрельски тёплый — как будто Пасха в этот год сразу принесла окончательное тепло, без откатов в холода.
Я сидел минуту, может две. Думал просто.
Кошкин в этом разговоре сделал то, чего от него мало кто ожидал бы. Он прямо сказал, что не предложение — а долговременная серьёзная привязанность, которую он не намерен ускорять. Это был ход взрослого человека, не молодого. Анне в этом будет легче, чем если бы он пришёл в июне с прямым сватовством — потому что у неё к этому времени будет ещё полгода Петербурга, и она в нём будет жить иначе, чем сейчас, и её ответ к лету будет не таким, каким был бы сейчас в марте.
Я не знал, что Анна ему ответит.
Но я знал, что я ей в это решение мешать не буду.
Это всё, что я мог сделать в это пасхальное утро для своей дочери, которая в этот момент была за тысячу вёрст от меня в Петербурге.
Светлая неделя проходила ровно.
Мохначёвы пробыли у нас до пятницы второго апреля — пять полных дней. Я в эти дни днём был в управе (текущие дела, разговор с Хомутовым в среду о сроках стройки второй печи, депеша Цукерману о подписании расписки), вечерами — дома с гостями. Прогулки по Соборной (грязь, лужи, апрельская весна без снега), визиты с Мохначёвым к Морозкину (земско-старообрядческие разговоры — серьёзные, мужские, без женского участия — Морозкин показывал Мохначёву свои поставки лесопилочного материала и говорил о возможности через тверские каналы расширить сбыт в Подмосковье).
В среду тридцать первого марта Мохначёв с женой и дочерями посетил завод. Хомутов их принял, показал кольцевую печь и площадку под вторую печь, на которой к этому моменту уже были выкопаны фундаментные ямы. Мохначёв осторожно намекнул на возможность медицинских поставок кирпича для тверской земской больницы, если бережанский завод выйдет на полную мощность к лету. Хомутов ответил расчётом: к концу июня — двенадцать тысяч кирпичей в неделю, тверской подряд могли бы взять с июля при условии заказа не менее пятидесяти тысяч.
В четверг первого апреля — последний домашний обед перед отъездом.
Аграфена в этот день сделала Софье Михайловне подарок. Достала из своего сундука старый материнский шёлковый платок — тонкий, красный с белым узором, хранящийся у неё с шестидесятого года. Положила на колени Софье Михайловне, погладила её руки своими.
— Софья Михайловна. Это моей матушки. Я его не носила — мне не подходил по молодости тогда, потом по вдовству поздно стало. А Вы мне за эти дни такой человек оказались тёплый — чтоб у Вас он был. Если у Вас потом Вера или Зина в свадьбе будут — отдайте. Это к ним, к девочкам, как к моим внучкам по душе.
Софья Михайловна — растрогалась. Обняла Аграфену молча, поцеловала её в седой висок. Слёз не показала, но я видел, что глаза у неё блеснули.
— Аграфена Тихоновна. Это слишком.
— Не слишком. Это правильно. Берите.
Софья Михайловна взяла. Сложила платок, убрала в свой саквояж в гостевой комнате.
Это был знак, который Мохначёвы поймут много позже, после возвращения в Тверь. Аграфена этим жестом приняла Софью Михайловну как женщину, с которой их семьи могут оказаться в дальнем родстве — независимо от того, что Анна и Кошкин решат в июне.
Это было её, Аграфены, ход. Без моего совета, без обсуждения. Она приняла своё решение и сделала свой жест.
В пятницу второго апреля утром Мохначёвы уезжали.
Прощание короткое, тёплое, без излишних эмоций. У крыльца — Мохначёв-отец пожал мне руку: «Павел Андреевич. Спасибо. Это была лучшая Пасха за пять лет». Софья Михайловна обнимала Аграфену молча. Вера и Зина — обе целовали Аграфену по очереди, потом меня, потом Николая. Зина под конец сказала: «Дядя Павел Андреевич. У меня к Вашему городу остался один вопрос — как у вас зимой не холодно при таком количестве лужи весной? Я в следующий раз приеду в декабре, чтобы посмотреть». Я улыбнулся: «Зиночка, в декабре приезжай. Зимой у нас красивее, чем весной. Я тебе покажу заводские сани и прокачу до завода». Зина — серьёзно: «Тогда я приеду в декабре. Папа — мы в декабре приедем?». Мохначёв: «Зина, не торопись с обещаниями за всю семью».
Кошкин стоял в стороне, у саней Морозкина — он попрощался отдельно, ещё накануне вечером. Морозкин был там же, провожал. У них с Кошкиным за неделю сложилось содержательное общение — Морозкин понял в Кошкине устойчивого, серьёзного, не суетливого мужика, и это для Морозкина был знак уважения.
Сани уехали на московский тракт, в сторону Кашина.
Дом затих.
В понедельник пятого апреля я был с утра в управе. Возвращение к рабочему ритму проходило без переходного периода — Сычёв за светлую неделю накопил папку текущих дел, и в понедельник мы с ним за час разобрали всё. В одиннадцать заходил Хомутов — поговорили о поставщиках кирпича для свода второй печи (поставщик найден в Свияжске, материалы пойдут к концу апреля). К двенадцати Цукерман прислал подписанную расписку — деньги уже неделю как у меня в обороте.
К двум часам я остался в кабинете один. Достал зелёную