Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова
Кошкин остался в передней, ждал указаний.
Я подошёл к нему.
— Анатолий Иванович. С Морозкиным договорено — он Вас ждёт у себя.
— Я знаю, Павел Андреевич. Мне Николай Петрович в Костроме сказал. К Морозкину поеду к четырём, вещи только сейчас оставлю в передней. До службы вечером свободен.
— Хорошо. К ужину — у нас, в шесть. Ужин постный, последний.
— Буду.
Кошкин держался ровно. У него всю эту встречу было такое выражение лица, какое обычно бывает у людей, которые волнуются, но решили не показывать. Я это в нём за полтора года уже выучил — Кошкин с ноября восемьдесят первого, когда я его в первый раз увидел в Твери, стал внутренне устойчивее. Что-то у него к этой Пасхе уже сложилось — окончательно, одной формой. Я ещё не знал, какой.
В шесть часов к ужину собрались за длинным столом столовой все восемь: я, Аграфена, Николай (он в этот вечер был тише обычного, наблюдал гостей с интересом, но без излишних слов), Мохначёв с Софьей Михайловной, Вера, Зина, Кошкин.
Глафира подала уху из судака — она в постовом семействе делает её очень хорошо, голова и хвост вываренные отдельно, бульон чистый. Потом — постный пирог с грибами, овощи на пару, чёрный хлеб, чай.
За столом разговор шёл сдержанный, как и положено в Великую субботу. О дороге, о тверских земских делах (Мохначёв рассказал о новом проекте больницы для Тверского уезда — двухэтажное каменное здание на тридцать шесть коек, проект архитектора Соколова, ожидаемая стоимость восемнадцать тысяч), о петербургских новостях через Веру (она писала отцу регулярно — про Сеченова, про общее преподавание, про девочек в пансионе Лемешевой, про посещения музеев в свободные дни). Имя Анны произносилось в обычном деловом контексте — без особого значения, но и не избегая.
В одной точке Мохначёв обратился ко мне напрямую:
— Павел Андреевич. Я в декабре получил от Вашей дочери открытку с поздравлением. Она ровно писала. У неё хорошо в Петербурге?
— Хорошо, Николай Петрович. Освоилась за полгода. Подруги, Сеченов лекции читает, в свободное время гуляет по набережной, ходит на лабораторные.
— Это редкий случай — девушке учиться в Петербурге. Я тоже свою Веру рассматривал на следующий год Бестужевские курсы, но Софья Михайловна — сестра моя, она у нас в семье после смерти жены за дочерьми смотрит — убедила меня, что Вера к самостоятельности ещё не готова. Анна, видимо, готова была.
— Анне в семнадцать лет — да. У каждого свой темп.
Я отвечал ровно. Мохначёв в своей реплике хотел проверить, как я отзываюсь о готовности дочерей к взрослой жизни вообще — это был тонкий тест, вписанный в обычный разговор. Я ему дал то, что он мог использовать как угодно, без расширения темы.
Софья Михайловна слушала, не вмешиваясь. У неё за столом была своя манера — слушать внимательно, но в общую беседу не подключаться, кроме как с короткими реплликами в адрес дочерей или Аграфены.
Кошкин в этой сцене произнёс одну реплику. В ответ на вопрос Аграфены про дорогу:
— Аграфена Тихоновна, дорога обыкновенная. Сани в Кашине пришлось менять — у одного полоза вышел гвоздь, замена заняла полтора часа. Местные кузнецы у нас, я заметил, работают ровно, без нажима. Это, наверное, признак хорошего хозяйства.
Это была типичная кошкинская реплика — обстоятельная, с маленьким наблюдением, которое могло бы быть случайным, но при внимательном слушании становилось точкой уважения. Аграфена и я её мысленно отметили — Аграфена потом мне в кабинете перед сном скажет: «Этот мальчик внимательный. Он не из тех, кто будет с шумом».
Зина в один момент за ужином, во время разговора о петербургских делах, не выдержала и спросила, обращаясь сразу ко всему столу:
— Папа, а у вас в Бережанске в собор по Пасхе все купцы ходят или только половина?
Мохначёв слегка приподнял бровь — у девочки в Тверь дома такие реплики не приветствовались, но сейчас, в гостях, было неудобно её одёргивать.
Я ответил за хозяина дома:
— Зиночка, у нас все, кто себя считает хоть сколько-то купцом или мещанином. Это в Бережанске обычай, восходящий ещё к деду моему. А что — у вас в Твери только половина?
— Папа говорит — да. У нас старообрядцы в свой молельный дом, лютеране — в свою кирху, ещё кто-то — никуда вообще. У нас по Пасхе по улицам ходишь — половина людей дома сидит. А у вас как будто весь город пуст, кроме собора.
— У нас город меньше Твери почти втрое. По меньшему городу проще держать обычай.
— А, понятно. А у Вас купцы все православные?
— Не все. Ростовщик наш — еврейской веры. Один лютеранин — врач, Вебер. Один заводчик — старообрядец, Морозкин. Остальные — да, православные.
— А они тоже в этот собор пойдут или нет?
— Каждый — в своё.
— А почему тогда у вас весь город — в один?
Мохначёв за этой репликой, не выдержав, вмешался:
— Зина. Ты у Павла Андреевича в гостях. Не превращай Пасху в социологическое исследование.
Зина смущённо замолчала. Аграфена посмотрела на неё с теплотой.
— Зиночка, ты в моём возрасте таких вопросов задавать не будешь, потому что к тому времени всё это разъяснится само. А пока — задавай. У моей Анны в твоём возрасте таких вопросов было больше, чем ответов у меня.
Зина улыбнулась — застенчиво, благодарно, по-девичьи.
Это была тёплая точка ужина. Зина после неё уже не стеснялась за столом — спрашивала про Бережанск ещё несколько раз, но уже без социологии: про сани, про лошадей, про то, какие пироги у нас на Пасху делает Аграфена и можно ли ей утром, когда будут разговляться, попробовать первой кусочек кулича.
Аграфена пообещала: «Первый кусочек я тебе самой отрежу, Зиночка. Кулич сегодня печь начну в пять утра, он будет горячий и красивый».
Зина до конца ужина уже считала, что Бережанск — её любимый город России.
В одиннадцать часов вечера мы пошли в Преображенский собор на ночную службу.
Народу — весь Бережанск. У южного клироса стояли Ивашины — Гавриил Александрович с Ольгой Кузьминичной, она сегодня в чёрном платье с белым воротничком