"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
Первым делом ответил насчет сокращений. Те, которые я так и не разгадал в его ведомостях, означали «резерв по времени» и «переходящий остаток». Дальше он писал, что ходит на костылях по коридору до окна и обратно, что правой рукой уже держит ложку и почти справляется с карандашом, и что летать ему не дадут. Эта фраза звучала как бы между делом без какой-либо драмы. Потом он спрашивал про Ремизова.
Я отвечал два вечера. Про Ремизова написал, что тот ходит ведомым у Косых и что за август у него две пробоины и ни одной чужой машины, зато он ни разу никого не потерял из виду. Голубь, я думаю, оценил бы порядок.
Баню начали ставить в двадцатых числах сентября, так как похолодало, а до этого мылись в реке в основном.
Место у ручья за опушкой выбрал Пахомыч и объявил, что это единственное правильное место на всю округу, поскольку вода тут проточная и таскать её недалеко. Сруба, разумеется, не было. Разобрали пустой сарай на хуторе, у которого всё равно не было половины стены. Полк занимался этим три воскресенья.
Дрова заготавливали в бору. Валили сушняк, пилили двуручной, а Гаврилов с двумя молодыми таскали к дороге и складывали в поленницу, которую Пахомыч дважды перекладывал, потому что она у них выходила криво и заваливалась внутрь.
‐ Ты клади комлем наружу. Комлем. И через ряд поперёк, а то она у тебя поедет.
Печку сложил Кондрат из битого кирпича и половины немецкой бочки. Топили её так, что первый пар вышел с угаром, и всех выгнали проветривать на полчаса. Второй заход был уже как надо.
Партизанка к сентябрю отъелась и давала уже шесть литров. Патрон к октябрю приволок к землянке оружейников подкову, кусок телефонного провода и немецкую каску, всё это разложил рядом с гильзами, соблюдая свой порядок.
Немцы ударили по Сероцкому плацдарму четвёртого октября. Мы ходили по три-четыре раза в день. В перерывах на стоянках стало тихо. Никто не доставал писем, не было других обычных занятий. Сидели у капониров, кто на ящике, кто на плоскости, и ждали, когда снова лететь.
Восьмого меня подняли по тревоге с дежурства. Погода была дрянная: облачность метров четыреста, под ней морось, видимость по горизонту километра три. «Вяз» дал нам корректировщика над излучиной — тот пристроился под самой кромкой и висел там, сволочь, спокойно, потому что в такую погоду его никто не ждал.
Нашли мы его не сразу. Ходили минут двенадцать, дважды влезали в облако и оба раза выходили не там, где рассчитывали.
‐ Первый, я второй. Правее и ниже. Над рощей.
Это была не «рама», а «костыль», старый горбатый «хеншель» на неубирающихся ногах. Мы заметили друг друга одновременно, и он сразу рванул в облако. Я двинулся наперерез не за ним, а туда, где он должен был выскочить, если пойдёт по прямой, и угадал, но не полностью: вышел он метрах в двухстах правее и уже разворачиваясь.
Я достал его со второго захода длинной очередью с близкой дистанции. Он сел на брюхо в поле за рощей в расположении своих.
Пятнадцатого Заболотный пришёл ко мне сам, что бывало редко, и минуты две говорил о постороннем, прежде чем перешёл к делу.
Ласточку списывали. Ресурс мотора вышел ещё в августе, второй раз его продлевали под личную ответственность инженера, шпон на левой консоли повело от сырости, а лонжерон в двух местах смотрели дважды и оба раза говорили «пока ходит». Машин теперь хватало, и держать в строю первую серию с высоким гаргротом не было смысла.
‐ Я её три раза оставлял. — Он снял очки и сунул их в карман, не протирая. — Четвёртый не оставлю.
Кондрат воспринял это как личное оскорбление и до вечера ходил вокруг машины, трогая обшивку в тех местах, которые сам же и латал. Потом сел на плоскость и закурил. Я подошёл и сел рядом, мы просидели так, пока не стемнело, и ни один из нас не сказал ни слова.
Новую мне подобрали из последней партии. Гаргрот пониженный, за головой бронеспинка, а по бокам от неё стекло.
Я сел в неё, развернулся в ремнях и через плечо увидел полосу, дальний капонир и Патрона, который шёл через поле по своим делам. Прямо назад за спинку всё равно не посмотришь, и стекло по краям уже помутнело.
Первый вылет на ней я испортил тем, что всё время оглядывался.
Клава к новой машине пришла в тот же день с ключами и с бумажкой, на которой у неё был записан свой порядок: какие лючки открывать, какие нет, как чехлить стволы к ночи, когда снимать ленты.
‐ Меченый. Тут сырость, а не Донбасс. Ленты на ночь снимаем и в ящик, а ящик в землянку.
‐ Так они же в машине под чехлом.
‐ Под чехлом они как раз и не сохнут.
Двенадцатого пришёл приказ по армии, и Артёму дали Красное Знамя за май — за те шесть пробоин по левой плоскости, которые предназначались мне.
Вручали у штабной землянки без строя, потому что собираться в те дни было некогда. Артём взял коробочку, посмотрел на неё, сунул в карман и пошёл к машине, а через час я увидел, что орден он уже надел.
Про переучивание заговорили тогда же в середине октября. В дивизии два полка ставили на новую матчасть, и один из них — на «яки». Слух этот ходил неделю, потом подтвердился, и в полку немедленно начали считать, кого куда возьмут: сначала в шутку, потом всерьёз, потому что на «яки» брали не всех, а тех, у кого налёт и счёт.
‐ Тебя первого и заберут, — Мезенцев ткнул Петра локтем. — У тебя двадцать шесть.
‐ Да ну! Куда я поеду⁈
‐ А тебя и не спросят.
Пётр щёлкнул костяшками и ничего не ответил, я сидел рядом и думал. «Яки». Отец поднимался с рюмкой каждое девятое мая и повторял: три года, с сорок третьего, Кубань и «яки». Кубань не сошлась по году. «Яки» не сошлись в принципе, потому что за два года при мне он на них не летал ни дня.
А теперь говорят такое. Я встал пошёл к себе, всю дорогу до землянки прикидывал, что из этого следует. Если его