"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

‐ Три вещи. От ведущего не отрываться, что бы вы там ни увидели. За уходящим не гнаться. Увидел что-нибудь — скажи вслух, даже если ошибся.

Дорохов спросил, можно ли стрелять, если сам заметит цель.

‐ Нельзя. Скажешь мне, и я решу.

Потом я услышал собственный голос со стороны и понял, что говорю Батиными словами и с его паузами. В сорок втором меня от этого передёргивало.

Со вторым звеном вышло хуже. Командира там нет с апреля, с тех пор как Голубь ушёл на эскадрилью, и всё это время его водил Кузьмин, не будучи назначен. Я предложил его Бате.

‐ Я его спрашивал. В январе спрашивал и в мае.

‐ И что?

‐ И то. — Батя послюнил карандаш и вычеркнул что-то у себя. — Он тебе пару поведёт хоть завтра. А списки писать не пойдёт. Один раз написал и больше не хочет.

Уговаривать я его не стал, потому что понимал, о чём он. И звено осталось как было: без командира при живом человеке, который его водит.

Приборы у новых машин были не те, к которым четверо новичков привыкли в школе. Летали они на яках, а там мотор другой, следить надо за температурой воды и масла. Тут температура головок. В первую неделю каждый из них искал на доске привычные показатели.

Важно было и другое. Цифры и деления есть на приборах, и красная черта на пределе стоит с завода. Только чтобы этим пользоваться, надо считать все, сравнить с тем, что помнишь, а это лишний взгляд и полсекунды. Я ещё в сорок втором стал ставить себе вторую метку белилами не там, где предел, а где стрелка стоит на моей машине в нормальном режиме. Мотор у каждой свой, и место у стрелки своё.

За два года я это никому, кроме Кондрата, не показал. А эти четверо смотрели на доску как на витрину. Метку по трафарету не начертишь: её надо ставить каждому по его мотору и после прогрева. Я взял у Кондрата банку, в которой он держал белила отдельно от звёздных, и ходил по машинам четыре вечера.

Заболотный застал меня на третий день.

‐ Ты мне чего там? По стеклу мажешь что ли?

‐ По ободку. Стекло чистое.

‐ Смотри у меня. Замажешь шкалу — я тебе сам её отскребу вместе с твоей риской.

Он полез в кабину, посмотрел с двух сторон, потом сел на крыло и сказал, что при взгляде сбоку риска всё равно уходит от стрелки и верить ей до конца нельзя. Я согласился. Он ещё посидел и добавил, что для человека, который прибор видит третью неделю, это лучше, чем ничего.

‐ Только смотреть он теперь будет на риску, а не на шкалу. Через месяц цифру прочесть не сможет, — как будто в воздух пробормотал инженер.

Я сказал, что буду гонять новеньких по цифрам на земле, чтоб не разучились.

‐ Вот с этого и надо было начинать.

Он собрался было уходить, но вдруг спохватился.

‐ Мотор перебрали — метку кто перенесёт? Ты? Или он сам вспомнит?

Возразить мне было нечем. Уговорились так: риску ставит механик, а не лётчик, и после каждой переборки делают заново. Заболотный записал это себе на манжету и ушёл недовольный, потому что работы у него прибавилось.

Через неделю идею подхватили и во второй эскадрилье. Опарин при встрече спросил, кто это придумал, я или инженер. Я сказал, что Заболотный.

В первых числах сентября наши вышли к Нареву и зацепились на том берегу у Ружан и у Сероцка. Мы подтянулись следом на поле у соснового бора километрах в тридцати восточнее реки. На этом поле полк простоял до конца октября. Задача была одна: сорок минут проходишь ярусами над излучиной, потом тебя меняют, а через два часа идёшь снова. По три вылета на человека в хороший день, по одному в плохой. Квадраты нам давали разные, но скоро землю выучили все: излучина, две переправы, сгоревший мост выше Сероцка и место у Ружан, где стояли зенитки и куда лезть не следовало.

Про Варшаву в полку говорили мало и осторожно, а с середины сентября ночами туда ходили наши У-2. Возили они не бомбы, а патроны, гранаты, муку и медикаменты, сбрасывали с полусотни метров. Один раз я видел их с земли: они шли низко по одному с большими интервалами.

Двадцатого сентября Батя вызвал меня вечером на КП и положил передо мной чистый бланк.

‐ Наградные я пишу сам. Ты знаешь.

‐ Знаю.

‐ Вот этот тоже писать буду я. А описание подвига напишешь ты. Воронов у тебя в эскадрилье, работа его вся при тебе, и врать про него мне не надо ни строчки. — Он подвинул чернильницу. — Три эпизода. Коротко и по числам. Пишу на Героя.

‐ Срежут?

‐ Может, и срежут. — Он посмотрел на меня тем своим взглядом, от которого всегда было неуютно. — Пиши так, чтоб не за что было.

Сидел я над этим до третьего часа ночи и извёл четыре листа. Эпизоды выбрал не самые громкие, а те, которые проверяются по чужим бумагам: двадцать третье июня, когда он в первый день операции сходил над дорогой три раза подряд; девятнадцатое августа, когда привёл машину с перебитой тягой правого элерона и сел на неё; и десятое августа сорок второго года, которое я помнил лучше всего на свете и о котором написал восемь строк канцелярским языком, ни разу не назвав себя.

Цифры мне дал Ковригин из своей тетради: боевых вылетов четыреста с лишним, боёв около ста, сбитых лично двадцать шесть. Он же и заставил меня переписать первый лист, потому что я в двух местах поставил «мы».

‐ В наградном «мы» не бывает, — сказал он и вернул мне лист. — Тут один человек.

А про второй лист Батя сказал сам, когда я уже собрался уходить.

‐ На Голубева тоже пишу. Второй раз.

‐ Первый же срезали. Есть смысл?

‐ Срезали. — Он обмакнул перо и не поднял головы. — Значит, напишу второй. Больше я ничего для него сделать не могу.

Записка от Голубя пришла