"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Задачу поставили тридцатого, Батя был краток как всегда. Окружённых снабжают по воздуху, площадка внутри кольца одна, ходят на неё в сумерках и в плохую погоду. Полку с завтрашнего дня работать по этим трассам.

А потом влез Заболотный со своей арифметикой.

‐ Сколько им надо в сутки? Тонн полтораста. Сколько берёт машина? Полторы, если не жадничать. Считайте сами, сколько рейсов.

Он снял очки, подышал на них и вытер подолом.

‐ А теперь считайте, сколько из них должны пройти мимо нас.

Батя дослушал и не перебил, из чего все поняли, что цифры он знал заранее.

Первый вылет по новой задаче я сделал первого февраля и никого не нашёл. Погода была такая, что смотреть особенно было не на что: кромка на четырёхстах, под ней дымка, земля видна пятнами. Мы отходили сорок минут по своему квадрату, дважды прошли вдоль предполагаемого маршрута, ничего не увидели и вернулись.

Пустой вылет дело обычное. Непривычным оказалось другое: за эти сорок минут я наговорил в эфир больше, чем за предыдущий месяц. Держи интервал. Не отставай. Второй, довернуть влево. Тюрин, где ты. К посадке я хрипел, а к вечеру у меня сел голос, и Спиридоныч, ничего не спрашивая, налил мне отдельно чего-то горячего с малиной.

Голубь на разборе ничего не сказал. Уже потом у капонира он прошёл мимо и остановился.

‐ Ты им объясняешь. Не надо так.

‐ А как?

‐ Скажи коротко по делу и молчи. Они не глухие, а пугливые. Когда ты в эфире всё время, думают, что ты нервничаешь.

Он пошёл дальше, потом обернулся и добавил, что это не упрёк, а то, что ему в своё время сказали точно так же.

Аркаша в те же дни возился со своим Тюриным.Тюрин был из третьей эскадрильи, попал в полк осенью, летал ровно и молча. Главная его особенность — он всё делал на полсекунды позже, чем нужно. Аркаша гонял его по земле: ставил два ящика, обозначая пару, и заставлял ходить вокруг, показывая, где тот должен быть на развороте. Со стороны это выглядело глупо. Кузьмин из-за угла конюшни наблюдал за этим с ухмылкой, а потом бросил Аркаше, что тот всё делает правильно и пусть не обращает внимания.

Второго февраля на разборе Заболотный показывал по карте, откуда они заходят, и говорил, что немцу тяжело: аэродромов подходящих мало, погода общая на всех, а возить надо каждый день без пропусков.

‐ У них логистика сыпется, — согласился я.

В землянке стало тихо. Батя поднял голову.

‐ Что у них сыпется?

‐ Подвоз. Снабжение. Оговорился.

Заболотный посмотрел на меня поверх очков и сказал, что слово, надо полагать, из новых, и что за бумагами он последний год не поспевает. На том и разошлись.

Шестого я завёл привычку, от которой потом уже не отказывался: перед вылетом собирал всех у своей плоскости и минуты три говорил, что делаем. Не как сражаться, а кто где идёт, за кем смотрит и что каждый делает, если меня не будет слышно.

Первые два раза это выглядело неловко: стояли, переминались, Кузьмин смотрел в сторону с выражением человека, который в полку с самого начала и слушает мальчишку. На третий раз он сам подошёл первым и встал ближе всех.

Восьмого мы их нашли. Шестёрку я собрал ту же: мы с Артёмом впереди, Аркаша с Тюриным справа сзади, Кузьмин с Лапшиным выше на четыреста. Взлетели в половине четвёртого, когда до темноты оставалось часа полтора, и пошли на юго-восток под кромкой.

‐ Кама-первый, я Берёза. В вашем квадрате прошли двое. Идут низко, курс сто десять.

‐ Понял, первый.

На этот раз я отозвался сразу. Мы срезали угол и вышли на них через семь минут. Их было пять. Шли они в размытом строю метрах на двухстах, крупные, двухмоторные, с застеклёнными носами. Не транспортные: под фюзеляжем у каждого висело по паре длинных обтекаемых контейнеров на бомбодержателях, и сбрасывать они их собирались, судя по всему, на парашютах, не садясь.

Я поймал себя на том, что уже долго молчу.

‐ Кама, вижу пятерых, слева ниже. Прикрытие пара сверху. Третий, свяжите верхних. Мы вниз.

Кузьмин ответил одним словом, и его пара пошла вверх. Дальше я сделал единственное, что мог придумать: развернул нас в сторону и прошёл выше них, не атакуя, чтобы зайти с носа. Заходить сзади на такую машину значит лезть под три ствола сразу. Спереди у неё один, и на встречных курсах он тебя вести не успевает.

‐ Второй, за мной. Зимин, Тюрин, пропустите нас и бейте задних.

Первый заход я сделал в лоб и чуть сверху. Всё сложилось быстрее, чем я успел испугаться. Он рос в прицеле рывками, я взял упреждение по кольцу, дал длинную с двухсот и увидел, как от левого мотора потянулась чернота. Мы разошлись так близко, что я в подробностях рассмотрел его остекление и человека за ним. Он не загорелся. Просто стал терять высоту, снижаясь ровно и без крена, и через полминуты плюхнулся на поле, снеся ящики под брюхом.

Второго взял Артём снизу сбоку длинной очередью по правой плоскости. Тот загорелся сразу от мотора до хвоста и пошёл вниз плоско, не разваливаясь. Артём в эфире не издал ни звука, и это было для него ново.

Я развернулся на второй заход и увидел, что строй у них рассыпался окончательно: двое отвернули на юг, один полез было вверх, к облакам, и передумал, потому что до них было далеко.

Аркаша с Тюриным зашли на задних, и тут Тюрин потерял голову. Задний бомбардировщик отвернул вправо и пошёл вниз, к самой земле, и Тюрин рванул за ним. Он поймал момент, у него получалось, гнал того над полем, и он уходил от нас всё дальше. А истребители у нас над головой всё ещё крутились с Кузьминым.

‐ Тюрин, назад.

Тишина.

‐ Тюрин, я первый. Назад. Он не твой.

Он вернулся. Не сразу, секунд через двадцать, и эти мгновения я запомнил лучше, чем оба захода. Оставшиеся двое ушли в дымку на юго-восток, и я не стал за ними гнаться. Кузьмин связал верхних намертво: ни один из пары к нам так и не пробился, и когда мы собрались, обе стороны разошлись без результата, что в тот день