"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

В той жизни я ходил в кино обычно один и выходил из зала, уже глядя в телефон. А тут кино смотрели все разом, и половина зала знала друг друга по имени.

Патрон утащил у механика обрывок ленты, тот самый брак, что он отрезал при склейке, и потом двое суток таскал его к землянке оружейников и укладывал рядом с гильзами.

Почта пришла на другой день. Мать всё-таки связала носки и отправила их ещё в августе, не дожидаясь моего ответа, о чём и сообщала отдельной строкой, с некоторым вызовом. Они были толстые, серые, с двойной пяткой. У реки в октябре они оказались очень кстати, и я об этом ей написал.

Двадцатого Гуреев вышел с бумагой и прочитал вслух, что фронт наш теперь называется Третьим Украинским. Полк отнёсся без восторга. Кузьмин заметил, что теперь всё переписывать. Пахомыч спросил, будет ли из-за этого задержка с довольствием, и, не дождавшись ответа, сказал, что будет обязательно.

Пётр в тот вечер писал Маше и на полях нарисовал паром и вешки на воде. Он писал ей теперь коротко и часто, а рисовал всё лучше.

Клава в те дни воевала с сыростью. С реки наползал туман, к утру всё было мокрое, и патроны в лентах покрывались налётом. Она завела порядок: на ночь ленты снимать, протирать и держать в ящиках в землянке, а не в машине.

‐ Меченый, ты вчера ленту оставил.

‐ Так дождь был, я думал, под чехлом высохнет.

‐ Он под чехлом как раз и не сохнет. — Она отвинтила крышку, показала мне зелёный налёт на гильзе и вытерла его тряпкой у меня на глазах. — Хочешь, чтоб у тебя над рекой подача встала?

Повторять ей не пришлось.

Лапшин сел на плацдарме девятнадцатого. Ему разбили управление, и он дотянул через реку на левом развороте, потому что вправо машина не шла, и сел на пятачке между воронками у самого обрыва.

Вернулся он через двое суток ночью на пароме, а потом на попутной. Пришёл в чужой шинели, серый лицом, и первым делом попросил есть. Про эти двое суток он рассказал немного и неохотно. Что плацдарм — три километра в глубину и простреливается насквозь, что немец кладёт по нему методично. Что он просидел в щели с пехотой, ему выдали лопату, и он ею работал. Что вылезали только ночью.

‐ Мы летаем сорок минут и домой, — он смотрел в кружку. — А они там сидят. И им до вечера ещё далеко.

Кузьмин ничего ему не сказал, только подвинул поближе хлеб.

С двадцать третьего немец над рекой закружил всерьёз. За три дня мы отходили по четыре вылета, и это были дни, когда небо над переправой ни минуты не пустовало.

Двадцать пятого нас подняли в третий раз уже в четвёртом часу пополудни. К парому шли «юнкерсы», восемнадцать штук в двух группах, и прикрытия у них было столько, сколько я давно не видел.

Мы связали верхних, а Голубь с Мезенцевым и Пётр свалились на первую группу. Внизу горело уже что-то на воде — паром или буксир, и дым тянуло по реке длинной полосой.

Первая группа отбомбилась беспорядочно и полезла на разворот. Пётр достал ведущего второго звена и потом ещё минуты полторы висел у него на хвосте, хотя тот уже валился. Гаврилов в эфире дважды напомнил ему про высоту, а на третий просто ушёл вперёд и подрезал ему угол, и Пётр отвернул.

Мне достался «мессер», который подбирался к Артёму сверху, и мы с ним минут шесть ходили по кругу, теряя высоту виток за витком. Он был неплох. Я вспотел так, что щипало глаза, кряхтел на перегрузке, чтоб не поплыло в глазах, и на седьмом или восьмом витке он не выдержал: рванул вверх и ушёл на свою сторону. Не догнал его, потому что у меня к тому времени тянуло из-под капота дымком, и я решил не искушать судьбу.

Дымок оказался ерундой — прогорела прокладка. Но домой я шёл, всё время косясь на приборы.

За переправу в тот день заплатили двое: не вернулся лётчик из третьей и погиб на пароме кто-то из понтонёров. Я слышал, что убило командира отделения, того самого, с обмотанной ладонью, или нет, спрашивать не стал.

Днепропетровск взяли двадцать пятого. Мы узнали об этом вечером из дивизии, и Гуреев прочитал сводку у кухни при полном сборе.

Салюта не слушали: приёмник у связистов накрылся ещё третьего дня, а ходить за четыре километра к соседям желающих не нашлось. Я лёг в девять и заснул мгновенно.

Двадцать шестого с утра над рекой стоял туман, и вылетов не было до одиннадцати. Кондрат к тому времени, наконец, добрался до звёзд. Двадцать третью, ту, что осталась с Донбасса, он так и не нарисовал, а потом стало не до того. Теперь он развёл гуще, чем обычно, обмыл борт бензином, дал просохнуть и вывел обе, двадцать третью и двадцать четвёртую.

‐ Ровно вышло, командир. Посмотри-ка с этой стороны.

Звёзды и правда легли ровно, и краска на них была темнее, чем на прошлых.

Двадцать восьмого нам велели идти за реку. Батя собрал нас у полуторки, подержал бумагу в руке и сложил её вчетверо, так и не прочитав вслух.

‐ Перелетаем тридцатого. Наземный эшелон идёт ночью, двумя рейсами, через верхнюю переправу, у Аул. Что не влезет во второй рейс — бросаем здесь.

Тридцатого шли шестёрками низко, потому что облачность стояла на восьмистах. Реку я пересёк над самой переправой и успел разглядеть всё, что видел с земли три недели назад: ниши под берегом, лозу на понтонах, дохлую лошадь, которую так никто и не убрал, только брезент с неё сдуло. Вешки на воде стояли двумя ниточками, и по ним ползла машина, по ступицу в Днепре, а за ней вторая.

Правый берег после воды пошёл сразу вверх. Прибрежная полоса километра на два была сплошь рябая от воронок, дальше они шли пятнами: по дорогам, по балкам, по тем местам, где кто-то стоял. Посадки выбиты, сёла