"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Он помолчал, потом посмотрел куда-то в сторону дороги, откуда всю ночь шёл гул.

‐ Танкисты сегодня работали. Что там было — потом узнаем.

Меня он придержал, когда все разошлись. На КП горела лампа, Гуреев сидел с чернильницей, и на столе лежали бланки — те самые, которые я один раз уже разглядывал вверх ногами в декабре.

‐ Цифры сверим, а то у меня не сходится. — Батя послюнил палец и отогнул страницу. — Вылетов за тобой двести сорок три. Боёв шестьдесят один. Сбитых лично восемнадцать, с земли подтверждено четырнадцать.

‐ Сегодня ещё один был, товарищ капитан.

Он посмотрел на меня поверх тетради, потом на бинт, потом опять в тетрадь и вписал что-то сбоку.

‐ Значит, девятнадцать. Приказом за десять сбитых полагается представлять к высшей.

Гуреев заметил из-за своей чернильницы, что по этой мерке писать надо было ещё в мае. Он подул на строчку и добавил, что ноябрьское взыскание снято ещё в декабре, но в дивизии всё равно посмотрят.

‐ И пускай смотрят. — Батя обмакнул перо. — Пишу на Героя. На Голубева такой же, только у него это четвёртый лист за войну.

‐ Срежут?

‐ Может, и срежут. — Он вывел строчку до конца и отложил ручку. — Пойдёт долго. Месяцев восемь, если получится.

По дороге к землянке я поймал себя на том, что думаю не про звезду и не про то, срежут или нет, а что у Бати в тетради шестьдесят один бой, а я из них помню куда меньше. Артём принёс мне котелок к землянке, поставил рядом, сел и минут пять ничего не спрашивал. Потом достал из кармана свою пластинку, повертел и убрал обратно.

‐ Товарищ лейтенант. А вы почему не сказали, что ранили?

‐ Некогда было.

‐ Ага, — он посмотрел на бинт. — Некогда.

Ел я левой рукой плохо, а правой держал кружку и запивал. Вода в бачке была подсоленная и уже холодная, потому что Спиридоныч с вечера обмотал бачок мокрой мешковиной и поставил на ветерок.

Хоть бы не воспалилась эта дрянь.

Тринадцатого и четырнадцатого враг ещё пытался мериться силами, только уже не так рьяно, будто по инерции. Мы отходили в те дни по три вылета и один раз вообще никого не встретили.

А числа с семнадцатого стало ясно, что он пятится. Сначала об этом сказал Гуреев со сводкой в руках, затем подтвердили с земли, а потом мы и сами увидели. К двадцать третьему мы стояли ровно там же, откуда всё начиналось восемнадцать дней назад.

Рука зажила быстрее, чем я ожидал. Врач размотал бинт на четвёртые сутки, помял предплечье, велел сжать кулак и остался доволен. Седьмой осколок сидел на прежнем месте. Напоминал он о себе редко и почти всегда ночью, когда я ложился на левый бок: тянуло изнутри с тупой болью, как больной зуб, на который пока можно махнуть рукой.

Двадцать шестого нас перебросили вперёд. Недалеко, километров на тридцать, на поле за Гостищевом, где до нас стоял штурмовой полк и оставил после себя вытоптанную полосу и восемь пустых капониров. Мы расположились кое-как со всем хозяйством, поставили две пары под сеть у самой канавы, а после двадцать восьмого, когда пригнали ещё шесть, стало и вовсе не повернуться.

Собирались сутки. Гринька, который к тому времени таскал в кузов всё, что подавали, вдруг встал и объявил, надо все переложить, иначе стремянки уйдут вниз, а нужны они будут первыми. Пахомыч дернулся было спорить, но и пробурчал.

‐ У нас на автобазе так и возили с тридцать восьмого да еще мелом на борту писали, что где лежит.

Подписывать у нас не стали, только переложили как надо. Гринька за нами не поехал. Он крутился у полуторок с утра, а когда стало понятно, что колонна уходит, встал у заднего борта и молчал. Мать его пришла к обеду и тоже постояла, обняв мальца за плечо. Пахомыч вынес Гриньке из-под навеса свой топор с топорищем, стянутым проволокой под самым обухом, и сунул в руки, ничего не объясняя. Гринька взял, кивнул, сжав губы и глядя в землю, и отошёл на пару шагов. Немецкую пряжку он так и носил на верёвке, и сейчас рассеянно поглаживал ее пальцем. А когда полуторка тронулась, он бежал за ней метров сорок.

Патрон ехал во второй машине в ногах у Спиридоныча на мешках. Прыгать в кузов сам он теперь не мог, его подсаживали, и он от этого не то чтобы обижался, но всякий раз оглядывался, кто именно его берёт.

На новом поле было хуже с водой и лучше с тенью. Колодец один на всю округу, вода жёсткая, зато вдоль дороги стояли ветлы, и под ними до полудня держалась прохлада. Спиридоныч привёз свой бачок для воды с надписью мелом и повесил на том же уровне, что и в Дубровке, чтоб не доставал мерин.

Двадцать восьмого пригнали пополнение: шесть машин и четверых лётчиков. Батя обошёл их не спеша и каждому задал стандартные вопросы. Один, круглый и весёлый, ответил про Ла-5 бодро — что имеет на ней двенадцать часов и что машина ему нравится. Батя смотрел на него молча секунд десять, и веселья у того поубавилось.

Второго июля Заболотный доложил Бате при мне: двадцать семь машин, исправных двадцать два. Столько за весь год я в полку не видел ни разу.

Я прикинул, что дальше. После Прохоровки фронт пойдет на запад, Белгород возьмут в начале августа. Помнил про салют. Дальше было сложнее: Харьков брали то ли три раза, то ли четыре.

Второго вечером Батя собрал всех у крыла крайней машины и предупредил, что завтра с рассвета работаем над своими танками. Их будет много, они пройдут вперёд. И кто в такой обстановке ударит по своим, отвечать будет лично перед ним.

Артподготовка началась в пять утра и била почти три часа. Я слушал её уже из кабины в готовности, поставив ноги на педали, и в какой-то момент поймал себя на том, что собираюсь считать паузы. А их не было.

Взлетели в восемь двадцать. Восьмёрку вел Голубь: внизу мы с Артёмом и Кузьмин с Лапшиным, выше Голубь с Мезенцевым и Пётр с Гавриловым. Мезенцева он с июля так ни разу вперёд и не пустил,