Юрий Силоч - Железный замок
Но, увы, не судьба. Пока что лесу не видно конца и края. Листья покрыты пылью, которая попадает на кожу вместе с крошкой от древесной коры и ужасно зудит. Футболка под бронёй снова мокрая — хоть выжимай, сердце заходится от нехватки воздуха, а идти ещё очень долго, ведь Ибар обещал привал только через несколько часов: хочет оторваться от преследователей и компенсировать потерянное время.
Под ноги лезли сухие ветки и поваленные древесные стволы. Приходилось искать проходы, поскольку часто попадались участки, заросшие кустарниками и высокой травой настолько, что обойти их было намного проще, чем ломиться вперёд с кабаньим упорством. Привычный к пустыне Табас не особенно разбирался в лесном ориентировании, зато Айтер, похоже, в этом деле собаку съел. Он консультировал Ибара, когда тот оказывался в затруднительном положении, и это реально помогало пробираться через лес, практически не теряя скорости.
В пути было совершенно нечего делать — работа ног не требовала участия мозга — и Табас думал о том, что сказал ему следователь Адмет. Если принять то, что он говорил, за правду, то картинка получалась интересная. Табас раньше не воспринимал людей из отряда, как бандитов, хоть это и становилось понятно по некоторым намёкам и недомолвкам. Наёмник почему-то принял на веру сказанное Айтером — служба охраны и всё такое. А ведь бандитские замашки у этих людей явно были. Тот же Прут со сломанным носом отлично подошёл бы для устрашения нерадивых должников, а Нем или Руба с их глазами убийц вполне могли устранять конкурентов рангом повыше. Мокки? Пацан был незаменим в качестве врача — штопать громил Айтера, попавших в переделки. А сам Айтер… Крупный бизнес в Армстронге в любом случае должен был иметь связи с криминальным миром, причём весьма тесные, так что насчёт него сомнений не возникало никаких. Табас выругал себя за наивность и недальновидность. Его настолько поглотили собственные проблемы, что он оказался не в состоянии как следует посмотреть по сторонам и оценить, во что вляпался. Вот и пробирается по пыльному лесу — уставший, завербованный вражеской разведкой и настойчиво желающий вернуться в детство.
Мысли Табаса плавно переключились на его напарника. Айтер однажды обмолвился, что тот — полковник и работает на какую-то из разведок, но вот на какую? Тоже на Дом Адмет? Друг он или враг? Куда вообще идёт отряд? Что Айтер хочет найти в пустыне?
Обилие вопросов вызывало злость и чувство зависимости от Айтера. Очень не хотелось быть пешкой, используемой втёмную. К тому же весьма глупой пешкой, легко поддавшейся вербовке. «Впрочем, не слишком-то я и сопротивлялся», — подумал Табас, уворачиваясь от очередной ветки на уровне лица, которую Ибар отогнул в сторону и отпустил. Она заставила вернуться в реальный мир и сбила настрой на размышления в то самое время, когда Табас, как ему показалось, подошёл к осознанию очень важной вещи, касавшейся его поведения. Юноша сплюнул под ноги с досады и продолжил пялиться на рюкзак Ибара и его перебинтованный затылок, испачканный мелкими кусочками коры и лишайника, опадавшего с деревьев.
— Контакт! — внезапно заорал Нем, и тут же прозвучали первые выстрелы.
Тело Табаса само нырнуло вперёд: он рухнул на землю, обжегшись о крапиву, сбросил лямки рюкзака и перекатился за широкий ствол дерева, по которому прошлась короткая очередь, выбившая щепки и куски коры.
— Левый фланг двое! — указал направление Ибар, и отряд, развернувшись, громыхнул из всех стволов, скашивая очередями ветки. Кто-то закричал. Табас высунулся из укрытия и присоединился к пальбе.
— С фланга! Отжимай их! — заорал обожжённый и, продолжая неприцельно вести огонь по кустам, сам первый побежал вперёд, подавая пример. Табас выбрался из-за дерева и направился вслед за Ибаром, что обходил засаду по длинной дуге и хрустел ветками как лось. С другой стороны тоже слышались автоматные очереди и команды — вражеский командир точно так же приказывал окружить отряд.
Табас мчался, перепрыгивая через сушняк и обжигаясь о высокую крапиву, когда Ибар резко, прямо на бегу, поднял вверх сжатую в кулак ладонь, закричал «Ложись» и отпрыгнул в сторону, прямо в полёте зажимая спуск. Трижды грохнула очередь, рядом с ухом Табаса просвистели пули. Юноша дёрнулся всем телом и также завалился на бок, поливая противника огнём в ответ. Неподалёку в высокой траве он увидел спину убегавшего противника — серая форма, тёмно-зелёный гвардейский бронежилет, бритый затылок, узкие плечи. Наёмник, не раздумывая и практически не целясь, на одних инстинктах, выпустил короткую очередь, что вошла неизвестному противнику в затылок и расплескала его мозги по веткам.
Эффект от огня Табаса и Ибара оказался неожиданным — из травы и кустов поднялись и побежали прочь ещё несколько человек в той же форме, и Табас поддался соблазну расстрелять их.
Автомат дёргается от коротких очередей; попадания по головам, ногам и бронированным спинам опрокидывают людей навзничь, лицом в траву. Кто-то ранен, но не убит — Табас слышит вопли, а обожжённый, стремясь не упустить инициативу, срывается с места и мчится вперёд, поливая пулями особенно подозрительные кусты. Справа и сзади, там, где остались лежать остальные члены отряда, сухих щелчков коротких автоматов тюремной охраны становится всё меньше, а длинных бестолковых громыхающих очередей — больше. Видимо, неизвестные нападающие тоже умеют давить огнём, и Айтеру с остальными приходится туго.
Быстрый бег через лес не должен был закончиться добром — Табас чувствовал это всей кожей. Казалось, что из-за каждого ствола дерева на него смотрел ствол оружия, готовившийся снести Табасу пол-головы. Наёмник вертел головой на 360 градусов в поисках движения, но никого, кроме Ибара, не видел, и это сыграло с ним злую шутку. Снова напарник громко заорал «контакт» и завалился на бок, но Табас замешкался и повторить падение не успел. Метрах в тридцати слева-спереди, посреди высокой травы, полыхнуло и загрохотало. Что-то больно врезалось в грудь, зажгло огромное пылающее солнце тягучей боли, отбросило назад, опрокинув на спину, прямо на какие-то высохшие сучья. Наверное, Табас кричал — нельзя не кричать, когда тебе в грудь стреляют практически в упор и попадают, пусть и в бронепластину, пусть вскользь. Снова пальба практически над ухом, громкие команды, перекошенное лицо Ибара, тут же исчезнувшее, — и всё стихает. Табас валяется на земле, под поясницей ему мешает ветка с острым сучком, впивающимся прямо в кожу, но это ничто в сравнении с тем, что ощущает грудь. Она болит, ужасно болит, каждый вдох отдаётся в рёбрах. Очень хочется задержать дыхание, но это невозможно — и Табас, корчась, снова и снова с сипением вдыхает по маленькой порции ставшего бесценным воздуха.