Светлана Тулина - По чужим правилам
Марк Червиолле-Енсен был знаком с отчаянием вплотную, давно и очень накоротке, пересмотрел все оттенки, перепробовал все тончайшие нюансы и мельчайшие привкусы. Он мог бы написать альманах, путеводитель или даже энциклопедию, поскольку знал об отчаянии ВСЁ.
Во всяком случае, так ему раньше казалось…
— … РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕ-ТЫ-РЕ-ПЯТЬ…
До того, как полтора десятка абсолютно приличных и вроде бы безвредных людей умудрились за каких-то полтора часа превратить его жизнь в подобие ада, а 28-ю станцию — в помесь бедлама со свалкой, оставив его в растрёпанных чувствах в не менее растрёпанной станции и на грани самого глубокого и отчаянного отчаяния из всех, с которыми ему только приходилось иметь дело на протяжении последних по крайней мере двадцати лет.
— … ДИНЬ-ДОН…
И улетели, оставив его одного.
Почти одного…
— … ВЫ-ШЕЛ-ЗАЙ-ЧИК-ПО-ГУ-ЛЯТЬ…
Может быть, всё оказалось бы вовсе не так страшно, если бы только этим бы и ограничилось. И Марку Червиолле-Енсену, вполне вероятно, и удалось бы удержаться на грани. Если бы такие приличные с виду люди действительно отбыли, оставив его ОДНОГО.
— … ДИНЬ-ДОН…
Но не тут-то было…
— … ВДРУГ-О-ХОТ-НИК-ВЫ-БЕ-ГА-ЕТ…
Неприятности усугублялись ещё и тем обстоятельством, что Марк Червиолли-Енсен не любил детей.
— … ДИНЬ-ДОН…
Не любил и побаивался.
Всяких — молчаливых и орущих даже во сне, активных и апатичных, весёлых и плаксивых, скандальных и тихонь.
Не любил — и всё тут…
— … ПРЯ-МО-В-ЗАЙ-ЧИ-КА-СТРЕ-ЛЯ-ЕТ…
Он не любил их, независимо от возраста — и совсем крошечных, регулярно пачкающих пелёнки, насквозь пропахших молоком и усердно таскающих в рот всякую дрянь, и относительно больших, регулярно пачкающих стены подъездов, насквозь пропахших папиными папиросами и маминой парфюмерией и с не меньшим усердием таскающих всё, что не приколочено.
— … ДИНЬ-ДОН…
Он не любил их, вне зависимости от внешнего вида — и аккуратных толстеньких отличников-всезнаек в очках, и хрупких поэтов-художников с мечтательной поволокой в подслеповатых глазёнках, и до черна загорелых жилистых сорвиголов спартанского воспитания.
— … ПИФ-ПАФ-ОЙ-ЁЙ-ЁЙ…
Он не любил их, вне зависимости от социального положения — и золотых юнцов, скучающих в обществе персональных телохранителей, и вокзальных оборвышей с цепкими глазами и ловкими пальцами.
— … ДИНЬ-ДОН…
Но больше всего на свете он ненавидел девочек типа крошка-барби…
— … У-МИ-РА-ЕТ-ЗАЙ-ЧИК-МОЙ…
Аккуратненько причёсанных, одетых в воздушные кружевные платьица, которые любой нормальный ребёнок благополучно изгадил бы в течение первых же пяти минут, кукольных милашек с фарфоровыми личиками и стеклянными прозрачными глазками, с маленькими аккуратненькими пальчиками — розовый ноготок к розовому ноготку, — с вечно белыми носочками, губками бантиком и ровненькой, как по линеечке, чёлочкой.
— … ДИНЬ-ДОН…
Правда, сумасшедших он не любил намного больше.
Хотя бы уже потому, что в реальной жизни сталкивался с ними гораздо чаще — родной дядюшка со стороны матери, как никак, хотя и считался абсолютно безобидным, любил-таки иногда выскакивать перед самым началом номера на сцену в абсолютно непотребном виде, чем неизменно страшно пугал пожилого дирижёра, невероятно смущал тогда ещё совсем молоденькую тётушку со стороны матери и приводил в полный восторг остальную публику. А двоюродная сестра самого Свена Енсена, например, всю свою сознательную жизнь боролась за предоставление избирательных прав канарейкам, в полной и не подлежащей критике разумности которых не сомневалась ни секунды. И даже основала специализированную академию при построенной персонально для их нужд церкви в рамках какой-то из труднопроизносимых конфессий. Да и сам Свен Енсен под старость крышей ослабел преизрядно.
— … РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕ-ТЫ-РЕ-ПЯТЬ…
А ещё Марк Червиолле-Енсен не любил считалки.
И ЗАЙЦЕВ!!!
Вернее — ЗАЙЧИКОВ.
— … ДИНЬ-ДОН…
Зайчиков Марк Червиолле-Енсен не любил особенно…
— … ВЫ-ШЕЛ-ЗАЙ-ЧИК-ПО-ГУ-ЛЯТЬ…
Голос был громок и имел ясно слышимый металлический оттенок.
Но всё-таки — это был детский голос.
— … ДИНЬ-ДОН…
Марк заскрежетал зубами и, не рассчитав, задел гаечным ключом какие-то провода. Посыпались искры, запахло озоном.
Половина огонёчков на пульте мигнула и погасла. Жалобно пискнув, отключилась система аварийного оповещения.
Голос продолжал звучать, как ни в чём ни бывало.
— … ВДРУГ-О-ХОТ-НИК-ВЫ-БЕ-ГА-ЕТ…
Марк взвыл и швырнул кожух динамика внутренней связи об пол. Покосился на экран.
Этот экран демонстрировал внутреннее помещение реабилитационного отсека. Славное такое помещение, любо-дорого посмотреть. Травка, цветочки, журчащий по почти натуральным камушкам почти натуральный ручеёк. Пока работал внутренний динамик — имеется в виду нормальная его работа! — ещё и птички пели, и всякие там прочие звуки природы слух услаждать спешили. Отсек потому как был специально предназначен для психологического и физического восстановления лиц, перенёсших острый приступ аста-ксоны.
— … ДИНЬ-ДОН…
Хороший отсек.
Славный.
— … ПРЯ-МО-В-ЗАЙ-ЧИ-КА-СТРЕ-ЛЯ-ЕТ…
У ручья, прямо на траве, был постелен квадратный ковёр. Яркий такой, цветастый. Квадратный. Не очень большой.
Но ведь и девочка была не слишком крупная.
— … ДИНЬ-ДОН…
Она сидела на ковре и играла с неваляшкой.
Игра заключалась в том, что после каждой считалочной строчки она сосредоточенно толкала неваляшку указательным пальцем, и та издавала весьма громкое ДИНЬ-ДОН.
Музыкальное такое ДИНЬ-ДОН.
Очень чистое.
Ре-ми второй октавы…
— … ПИФ-ПАФ-ОЙ-ЁЙ-ЁЙ…
Девочка выглядела типичной девочкой из ночного кошмара — белые носочки, розовое кукольное платьице, губки бантиком. А главное — волосы. Волосы были совсем уж ненатуральными, блестящие, волосок к волоску, и цвет типично кукольный — словно яркий пушистый апельсин присыпали серебряной пудрой.
— … ДИНЬ-ДОН…
И девочка эта явно была ненормальной…
— … У-МИ-РА-ЕТ-ЗАЙ-ЧИК-МОЙ…
Ксона — болезнь коварная.
Судороги крутят такие, что иногда даже кости ломает, а мышцы и связки летят только так. И сосуды, конечно же, рвутся. Куда они денутся? Перенапряжение такое, да к тому же и стенки истончаются, всё одно к одному. Вот и появляются после каждого приступа всякие там капиллярные сетки, гематомы и внутренние кровоизлияния.