Светлана Тулина - По чужим правилам

И больше уже не решился заснуть.

Когда-то он считал, что ничего нет страшнее потери свободы. О, златоглазые, как же наивен он был! Остаётся лишь посмеяться да переложить на священный язык песен что-нибудь попохабнее.

А что ещё остается, если просыпаешься глубоко заполдень от собственного крика…

Когда-нибудь ты нарвёшься…

Хотел ли он того ребёнка? Да Аврик его знает! Поначалу было просто забавно — ну надо же! Вот так, нахально, при всех, в такой пиковой ситуации — взять и предложить…

Никто ведь не предлагал. Кроме неё. Ни тогда, ни сейчас, Эхейкса — так, жертва, сам всё подстроил, она поначалу и не догадывалась. И не слишком-то, кстати, обрадовалась, когда узнала.

Нет, там иное было.

Сама.

Первая.

Предложила.

Попросила почти.

Ах, какое искушение! Ну как же было устоять-то, тем более — видя перепуганные рожи этих папенькиных сынков, что воображают себя…

Когда-нибудь ты нарвёшься.

Хотел ли он того ребёнка?..

Поверил ли на самом деле столь странному предложению?

Предложению, которое она даже не собиралась выполнять…

Ни на миг не собиралась.

Смешно.

Он о чём-то думал, чего-то боялся, переживал даже, а она… Просто ушла. Забыла. Не подумала даже.

Самым логичным было бы испытать облегчение. Рентури прав, трижды прав. Но в том-то и дело, что Эльвель редко поступал правильно. Вот и сейчас.

Он разозлился.

Впрочем, простое слово «разозлился» не передаёт и десятой части того ощущения, которое он испытывал. Не помогало даже то, что сегодня ему таки удалось довести арбитров до почти что апоплексического состояния.

Хотелось чего-то большего.

Гораздо большего…

— Рентури! Скажи нашим, что пойдём сегодня. Сразу после рассвета.

— Сегодня?..

— Ну да. А чего тянуть?

Здесь тоже звёзды были под ногами. Мелкие такие, хрупкие, наступил ботинком — и нету звезды, поэтому ходить приходится осторожно. Жалко их, шустрые живые звёздочки, гордость станции. На Хайгоне светлячков нет.

И на медбазе тоже нет. Откуда там светлячки?

А вот звёзды под ногами там тоже были. И можно было на них наступать ботинком, что Пашка и делал с большим удовольствием.

Эти звёзды были врагами — они сделали больно Жанке.

С каким бы удовольствием Пашка их раздавил тяжёлым ботинком. Или хотя бы отковырнул ногтями с прозрачного пластиката — все, до единой! Как те, в младшей группе спецотряда, которые сам же и наплевал. Только эти звёзды сколупнуть невозможно — они где-то там, с другой стороны, далеко, не дотянуться. И оставалось только давить их ботинком — просто, чтобы не видеть.

И не понимать…

Когда Жанку утаскивали — обколотую, зафиксированную в спецзахватах носилок — она повернула голову, нашла Пашку глазами и ухмыльнулась. Почти подмигнула. Она уже снова уплывала в беспамятство, и глаза теряли фокусировку, но Пашка мог голову заложить — это было осознанное движение! Не остаточная судорога, не рефлекторное сокращение перенапряжённых мышц — она на самом деле ему ухмыльнулась. Как сообщнику…

На медбазу пассажиров не пустили, Пашка стоял в переходном тамбуре. В салоне рыдала Маська, некрасиво размазывая по щекам вроде бы неразмазываемую тушь, спрашивала непонятно кого: «Ну что за подлость, а?! Ну что за подлость такая…». Линка шепталась со всеми по-очереди, многозначительно выпучивая глаза и мелко тряся головой. Макс ходил гордый — как же, ведь именно он не растерялся и первым вспомнил про базу. Кто-то сказал про карму. И про то, что дошутилась. Нельзя, мол, такими вещами и так долго, и во всякой шутке есть доля шутки. И что, будь она умнее — давно бы прошла контрольные тесты и получила бы свой белый билет на полных правах. И всё бы про себя знала, и не пугала бы людей, а то вон, Теннари аж серый был, когда её уносили…

Они рассуждали с такими умными мордами и с таким знанием дела, что Пашку даже затошнило. Вот и стоял он тут, в переходном тамбуре, и давил ботинками звёзды на прозрачном полу — всё лучше, чем там сидеть и выслушивать.

Потому что эти, в салоне, ставшие вдруг чужими — они только думали, что знают. А вот Пашка на самом деле знал.

Это именно он вскрыл интернатовскую аптечку. И кое-что оттуда вытащил — кое-что такое, чего нельзя получить по обычной доставке.

Не для себя, конечно — ему такая дрянь на фиг не нужна. Просто Жанка попросила. А если тебя просит Жанка — отказать невозможно. Ну, во всяком случае, Пашка вот точно отказать не мог. Хотя и огорчился сильно — было странно и неприятно даже думать о том, что Жанка может загонять себе в вены какую-то дрянь. Настолько неприятно, что он даже названия запомнил. А потом не поленился и залез в информаторий. И долго копался.

И почти ничего не понял, конечно. Слишком уж там было много всяких специальных медицинских слов. Но главное уяснил — не наркотик это. Что-то там было про выстилание стенок сосудов. И армирование. Какой-то витаминный комплекс ударного действия… что-то про стволовые клетки ещё. Или про зародышевые? Главное, что про наркотики там ни слова не было, и в реестр ограниченных к применению оно тоже не входило. Просто какая-то редкая медицинская штучка, и всё. Вряд ли может быть слишком уж опасной, если имеется в стандартной интернатовской аптечке. Надо Жанке — ну, значит, надо. Достанем, делов-то.

Антиблюйки она уже перед самым стартом пила, вялая такая, заторможенная, на себя не похожая. Он ещё удивился, что две упаковки выпотрошила, обычно одной-двух капсул вполне хватает даже взрослому. А потом добавила ещё что-то из безыгольного иньектора — и попросила не будить.

Всё она про себя знала. Давно уже. Потому и подготовилась заранее.

Сколько ей было тогда? Шесть? Нет, наверное, даже меньше шести, первую практику проходят как раз перед школой. Ей тогда повезло — Пашка потом отыскал тот случай во внутреиинтернатовском новостном архиве. Несколько малолетних дур перед самым полётом отравилась какой-то домашней экзотикой. Проявилось почти сразу после старта, на орбите их ссадили, накачали лекарствами и отправили вниз. На всякий случай всем, конечно же, поставили нулевую под вопросом — с переаттестацией по достижению совершеннолетия. Или раньше — при изъявлении желания. Обычная процедура, все и везде так делают.

Три мелкие дуры оказались дурами как есть, потребовали переаттестацию через месяц. И получили её. И потеряли великолепную отмазку от всех внепланетных практик — ну, дуры, что с них и взять? Четвёртая ничего требовать не стала — и билет сохранила. И приобрела репутацию умненькой и расчётливой стервочки, которая далеко пойдёт. И улыбалась потом, отвечая лишь загадочным приподниманием бровей на все подначки по поводу мнимой её инвалидности. Как же она могла улыбаться — потом, как она вообще могла улыбаться, ведь она-то — знала…