Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Николай не ходил в нижний город часто, но в гимназии Залесский бывал иногда — как частный учитель, за плату, по приглашению родителей, которым нужно было подтянуть сына по физике. Родителей было немного, но один такой в прошлом году был — отец Николая, то есть настоящий Стрешнев, нанимал Залесского на месяц летом семьдесят девятого года, по записи в домовой бухгалтерской тетради, которую я нашёл весной. Значит, знакомство у Николая с Залесским имелось. Старое, случайное, но — имелось.

Я поставил чашку. В восемь пришёл Сычёв. Я открыл ему сам — Прохор возился с печью.

— Павел Андреевич.

— Фёдор Игнатьич. Проходите.

Он вошёл, снял пальто. Мы сели в гостиной. Я налил ему чаю.

— Фёдор Игнатьич. Два дела. Гордеев — первое. Николай — второе.

— Слушаю.

— По Гордееву: что он хотел вчера — увидеть собственными глазами или показать, что он был там. И то и другое — важно. Я склоняюсь, что и то и другое одновременно, у него так бывает. Следующий ход будет через два-три дня, не позже. Пусть ваш источник слушает трактир.

— Передам.

— По Николаю.

Я остановился, помолчал и продолжил.

— Николай, я подозреваю, читает что-то. Или от кого-то получил. Что именно — не знаю. Не хочу давить: он шестнадцать, это возраст, в котором от отцовского давления уходят глубже, а не наружу. Но я хочу проверить один канал. Залесский.

Сычёв молчал, ждал продолжения.

— Фёдор Игнатьич. Мне не нужна слежка за сыном. Мне нужен маленький и аккуратный разговор с Залесским — от меня, через неделю-две, по поводу, который Залесский сам изобретёт и к которому не прицепится. Если Николай общается с ним — я хочу, чтобы Залесский об этом знал: что я знаю, что ничего лишнего не допускаю, что моим сыном я занимаюсь сам.

— Я подготовлю повод, Павел Андреевич.

— Какой?

— В гимназии объявлен конкурс рефератов по географии, победителю — премия десять рублей. Залесский любит географию и иногда помогает. Вы можете сказать ему, что управа была бы заинтересована в рефератах по бережанскому уезду — краеведение, карта, местные промыслы. И заказать пару рефератов за отдельное вознаграждение — тех гимназистов, которых выберет Залесский. Это даст вам повод говорить с ним, показаться в гимназии, не вызвав ни у кого вопросов. И, кстати, это на самом деле полезно управе.

Я подумал и улыбнулся.

— Фёдор Игнатьич. Вы умеете сочинять поводы. Продолжайте сочинять.

— Запишу в планы.

Сычёв допил чай. Встал.

— Павел Андреевич.

— Да.

— Я на этой неделе был у Краснова дома. Он спрашивал, будет ли школа в следующее воскресенье. Я сказал: будет.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич. Будет.

Сычёв ушёл. Я остался в гостиной один. Прохор подошёл с графином, предложил подлить. Я отказался. Смотрел в окно.

За окном был Бережанск в конце октября, под первым настоящим заморозком, с тонкой ледяной коркой на лужах, с дымами из печных труб, с редкими фигурами на Соборной. Маленький волжский город, в котором я жил одиннадцать месяцев, и в котором сегодня, на пятнадцатое число, сорок три человека уже умели писать букву «А». К Пасхе их будет сто или сорок — зависит от того, сколько придёт в воскресенье. А вдвойне зависит от того, позволит ли нам Гордеев дойти до этой Пасхи по прямой.

Подростковые дела — один фронт. Гордеев — другой. Школа — третий. Суд Варвары — четвёртый. Завод Хомутова — пятый. Домашние проводы Анны — шестой, но этот уже прошёл. Фронтов было больше, чем одного управленца на службе городского головы в провинциальном уезде.

Я допил чай, встал и пошёл в управу.

Рабочий день начинался.

Аграфена Тихоновна пришла в пятницу, двадцать первого октября, в девять утра, в субботней чёрной юбке и сером платке. Чёрная юбка по пятницам означала, что Аграфена меняла постель в доме Стрешневых — это был её порядок, установленный сразу после смерти Елизаветы Семёновны, и он держался вопреки Глафире, которая меняла бы постель в другие дни и другим способом. Аграфена шла в комнату внука, снимала с его кровати простыни, проверяла подушку, поворачивала матрас (вес взрослой женщины, переворачивающей чужой матрас, никогда не переставал меня удивлять — но я много раз её попытался отменить, и каждая такая попытка кончалась поражением), стелила чистое.

В девять утра она постучалась ко мне в кабинет. Я был дома: в управу сегодня собирался только к десяти, после думского подкомитета по освещению.

— Павлуша.

— Доброе утро, Аграфена Тихоновна.

Она закрыла за собой дверь. Прошла к столу. Положила передо мной сложенный вчетверо листок — очень аккуратно, словно боясь повредить бумагу прикосновением, хотя бумага и без того была истёрта. Отошла. Сложила руки на груди.

— У мальчика в комнате нашлась. Под матрасом, у стены. Читать не буду, грешно. Но бумага у неё недобрая.

— Почему недобрая, Аграфена Тихоновна?

Она посмотрела на меня прямо — тем взглядом, которым Аграфена смотрит на собеседника, когда собирается сказать что-то, чего собеседник от неё не ждёт.

— Я, Павлуша, шестьдесят четыре года живу. Я псалтырь на похоронах читала в сорок два приходах уезда. Я знаю, какая бумага бывает. Добрая бумага — плотная, белая, от неё пахнет воском, если её рядом со свечой подержать. Её в типографии делают не торопясь. Молитвенник, евангелие, часослов, церковные ведомости — это бумага добрая. На ней чернила ложатся ровно, и буквы стоят прямо. А недобрая бумага — тонкая, сероватая, пахнет ничем или керосином, если печатали в подвале. На ней буквы косят, потому что торопятся. Её делают не для книги. Её делают для того, чтобы раздать и выбросить. Вот эта, — она показала на листок, — такая. Я такую видела у мужа покойного один раз, в пятьдесят восьмом. Он её сжёг при мне и сказал: «Не спрашивай, Груша». Я не спрашивала.

Я молчал. Аграфена не ждала ответа. Она продолжила:

— Мальчик у нас хороший, Павлуша. Но возраст. Я тебе про возраст говорила. Такое читают в шестнадцать все. Через год перерастают. Если не — тогда беда. Вот это, — она снова показала на листок, — разбери сам. Я тебе принесла. Ты голова. Теперь это твоя забота, а не моя.

Она вышла. Юбка мягко прошумела по порогу.

Я остался один и развернул листок.

Листок оказался гектографическим оттиском. Я его узнал сразу — фиолетовые чернила, смазанные края, буквы,