Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Буду.

Сычёв ушёл. Я постоял минуту у ворот, оглянулся на дом. В окне кабинета Николая на втором этаже горела свеча. Ранняя — ещё не было пяти. Обычно сын зажигал свечу не раньше семи, потому что до этого в комнате было светло от северо-западного окна. Сегодня она уже горела. Я вошёл в дом.

Ужин был тихий. Аграфена Тихоновна пришла — я её пригласил на этот день, зная, что Николай будет дома, и не хотел отпускать его за стол одного. Глафира подала щи со свининой, гречневую кашу с маслом, пирог со сладкой начинкой (орехи с мёдом, её зимний рецепт). Николай ел аккуратно, но мало. Отвечал на вопросы короткими фразами.

— Как гимназия?

— Хорошо.

— Как дела с латынью? Ты неделю назад на неё жаловался.

— Выучил.

— Выучил — это как? Весь урок или тот кусок, на который жаловался?

— Тот кусок.

Аграфена Тихоновна смотрела то на меня, то на внука. Потом положила ложку.

— Павлуша. Мальчик устал. Дай доесть.

Николай поднял глаза на бабушку. Благодарно. Это был взгляд, который меня задел больше, чем его короткие ответы: он благодарил её за то, что она его прикрыла от меня. И я понял, что между нами — сыном, которого я знал почти одиннадцать месяцев, и мной — что-то в последние дни сдвинулось, и я не знал в какую сторону.

После ужина Николай извинился и поднялся к себе. Аграфена осталась допить чай. Мы с ней посидели минут двадцать, больше молча, чем разговаривая. Когда она вставала, чтобы уходить, посмотрела на меня прямо.

— Павлуша. У мальчика свои дела.

— Какие дела, Аграфена Тихоновна?

— Своих возраст дел. Ты вспоминай, тебе тоже было шестнадцать.

— Было. Помню.

Я не стал рассказывать ей, что Ракитину в шестнадцать лет было двадцать второе января тысяча девятьсот второго года и двадцать второе января две тысячи второго года — и что эти два возраста шестнадцати мало чем совпадали с возрастом шестнадцати Николая Стрешнева в октябре тысяча восемьсот восемьдесят первого. Но согласиться с общим принципом — согласился. Подростковые дела требуют уважения к их загадочности. Это было правдой в любом веке.

Аграфена уехала. Прохор запер ворота. Я поднялся наверх. В коридоре второго этажа остановился у двери Николая. Постучал.

— Коля.

— Да, папа.

— Можно?

— Заходи.

Я вошёл. Николай сидел за письменным столом, вполоборота ко мне. На столе лежала книга — учебник латыни, раскрытый посередине. Лист бумаги, исписанный до середины (склонения), карандаш. Свеча горела ровно. Всё выглядело правильно. Всё было правильно.

Но когда я входил, Николай слегка подвинулся вбок, и это движение — едва заметное, сравнимое по масштабу с полуповоротом руки — совпало с тем, что левый верхний угол письменного стола теперь был прикрыт его локтем. Там что-то лежало. Я не видел, что. Но что-то, чего он не хотел мне показывать.

Я не стал смотреть.

— Коля. Я зашёл пожелать доброй ночи. Не засиживайся. Завтра гимназия.

— Не засижусь. Я прочитаю про падежи и лягу.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной, папа.

Я вышел. Закрыл за собой дверь. Прошёл по коридору к себе. Свой кабинет, свою спальню. Разделся. Лёг.

Не заснул долго.

* * *

Николай Стрешнев сидел у стола, пока в коридоре не смолкли отцовские шаги. Потом он ещё две-три минуты слушал тишину: хлопнула дверь кабинета, щёлкнул замок, послышался скрип пружин — отец лёг. Николай подождал. Осторожно убрал локоть с левого угла стола.

Под локтем лежал сложенный вчетверо тонкий лист бумаги.

Николай развернул. Прочитал ещё раз — в третий или четвёртый за сегодня, он сбился со счёта.

«Братья и сёстры. Народное просвещение — первый шаг к освобождению. Знающий народ не может быть рабом. Священная обязанность образованных людей — нести свет туда, где его ещё нет…»

Дальше шло длиннее, но Николай знал и без того. Виктор Альбертович дал ему этот лист три дня назад. В парке, во время прогулки, как будто невзначай. «Прочти дома. Никому не показывай. Подумай». Подумать Николай пытался. Получалось плохо.

С одной стороны — Виктор Альбертович говорил правильные вещи. С другой — отец сегодня открыл школу. И сорок три человека пришли. И рыбак писал букву с высунутым языком. Это разве не то же самое? Нести свет туда, где его ещё нет?

Но Виктор Альбертович говорил: «Школа от властей — это подачка. А подачка — это такой способ сказать: ты не свободен, но мы тебе дали крошку». И это тоже звучало убедительно. Николай не мог решить.

Не мог решить уже третий день.

Он сложил листовку обратно, вчетверо, и положил её глубоко — под матрас, ближе к стене, в место, где её не нашли бы при обычной утренней уборке. Задул свечу, лёг и долго не мог уснуть.

Утром пятнадцатого октября я встал раньше обычного. Сычёв должен был прийти в восемь. Я спустился вниз в половине восьмого, и Прохор уже был на ногах.

— Павел Андреевич. Чай?

— Чай, Прохор.

Я сел в гостиной с чаем и с мыслями, которые за ночь не улеглись. Две вещи требовали внимания параллельно: Гордеев и сын.

Гордеев стоял под вывеской трактира Фролова и смотрел в окно приходского зала полтора часа. Этого я от него не ожидал. Гордеев не любил открытых позиций — он всегда действовал через посредников. Значит, он хотел увидеть собственными глазами. Увидеть — что? Сколько пришло? Кто пришёл? Как держится Краснов? Как стою я?

Или он просто хотел, чтобы я узнал, что он стоял. Чтобы это передалось ему в донесении — а он не сомневался, что передастся. Это было бы демонстрацией присутствия. Не угрозой, а присутствием. Фигура на шахматной доске передвигалась на клетку ближе к моим.

А Николай дома сидел за столом со свечой и что-то прятал под локтем. Не учебник латыни, потому что учебник латыни прятать не надо. Не переписка с Верхотуровым, потому что переписку с Верхотуровым Николай спокойно показывал Глафире, когда она ему приносила чернила. Что-то третье.

Я подумал про Залесского. Виктор Альбертович Залесский, двадцати девяти лет, бывший студент естественных факультетов, ссыльный, живущий в Бережанске по дозволению полиции с семьдесят девятого года. Я не имел против него ничего лично. Но я имел против него кое-что профессионально: он работал с молодёжью, аккуратно и без спешки, и мальчики гимназического возраста в нижнем городе — его аудитория.