"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Гуреев вывесил сводку в полдень, и в сводке не было ничего, кроме привычного «упорные бои». О том, что случилось утром, там не было ни слова, и это было понятнее любых слов.

Вечером в землянке было душно и тесно, потому что набилось больше обычного.

Никто не расходился. Сидели, курили, слушали, как за накатом идёт всё тот же гул, только тише и дальше, и говорили про него так, будто он мог обидеться.

— Прорвали, — уверенно объявил Ерёма. — Точно говорю, прорвали.

— Ты почём знаешь.

— А чего тут знать. Стреляют долго — значит, готовят. Готовят — значит, пойдут.

Кузьмин, не поднимая головы, подшивал что-то суровой ниткой.

— В мае тоже стреляли.

— Так то в мае.

— Ты Ерёмин, погоди радоваться. — Он перекусил нитку зубами и посмотрел её на просвет. — Порадуешься, а потом вдвое горше.

Ерёма надулся, полез в свою тетрадку и минут пять сидел над ней, шевеля губами. Потом сунулся ко мне с вопросом, отчего у звезды задний ряд охлаждается хуже переднего, и я, вместо того чтобы ответить, спросил, а сам-то он как думает. Он подумал и ответил почти правильно.

Я в тот вечер съел две порции.

Свою и Петрову, потому что Пётр к котелку не притронулся. Тело у меня к ноябрю обжилось окончательно: ело, сколько дадут, спало за десять минут в любом шуме и мёрзло только там, где было зашито. Спал я в ту ночь без снов, и это при том, что днём слышал, как начинается то, чего в моей прежней жизни было три абзаца и одна карта.

Двадцатого и двадцать первого мы летали мало и низко.

Облачность сидела на трёхстах метрах, к вечеру подмерзало. Ходили парами вдоль своей стороны, ничего не встречали и возвращались с полными боекомплектами. Пётр в эти два дня был ровный и тихий, и Гаврилов при нём ходил на цыпочках.

Один раз он попросился в разведку за реку и получил отказ.

Двадцать второго Гуреев собрал всех у КП и читал сводку вслух.

Там было про успешное наступление северо-западнее и южнее Сталинграда, и дальше шли названия занятых мест, и среди них — Абганерово.

— Абганерово, — повторил Кузьмин. — Мы ж над ним летом ходили.

— Ходили.

— Ну вот. — Он потёр щёку. — Обратно, стало быть, идём.

Гуреев дочитал, свернул листок и объявил заодно, что запрет на полёты за реку с нас снят.

Двадцать третьего дали сопровождение.

Шесть Ли-2 должны были перебросить за Дон боеприпасы, горючее в бочках и людей на площадку, которая ещё третьего дня была немецкой. Площадку взяли, а подвоза по земле не было.

Батя ставил задачу коротко.

— Идут они на трёхстах, со скоростью двести с небольшим. Держаться при них. Не бегать, не гоняться, не отваливать. Первая пара сзади сверху, вторая слева и ниже. Всё.

— Товарищ капитан, а если появятся? — Голубь спросил ровно, для порядка.

— Появятся — отгоняете. Отгоняете, а не преследуете. Ваша задача — довести шесть штук и привести обратно шесть. Не пять. — Батя оглядел нас. — Груз там на полк. Люди там тоже.

Ленты нам набивали с ночи.

Клава сидела под плоскостью на ящике, в двух телогрейках, поставив коробку между колен, и патроны шли у неё как всегда без единой заминки. Рядом горела переноска, подвешенная на проволоке к стойке шасси.

— Бронебойных больше положила.

— Зачем?

— Затем, что у транспортников морду не прикроешь, а тебе от него отгонять. — Она мотнула головой в сторону соседней стоянки. — Ты за тем гляди.

— За кем это?

— Не придуривайся, Меченый.

Я сел на второй ящик и стал подавать ей патроны.

Про то, что Воронов третий день ходит чёрный, знал весь полк, потому что такого не спрячешь. Клава про это ничего не спросила, а вместо этого рассказала, как у неё дома, в Урюпинске, сосед держал голубей и как этих голубей в первую же зиму съели, и сосед потом ходил и всем объяснял, что съели не его, а чужих.

— И что?

— Ничего. Врал. — Она защёлкнула коробку. — Люди, когда им худо, много врут. Ты его не лови на этом.

Взлетели в одиннадцать.

Ли-2 оказались тихоходными до неприличия. Мы не летели, а болтались: держать двести с небольшим на Ла-5 — значит ползти на повышенном шаге, всё время подрабатывать и всё время быть готовым к тому, что скорости у тебя в запасе нет.

Транспортники шли двумя тройками, тесно, почти касаясь. Стрелков у них не было ни у одного.

На трёхстах метрах в кабине стоял тот же жар, что и на высоте, только теперь без всякой пользы: болтало, от земли поддавало снизу, и приходилось всё время держать руку на секторе. Створки я открыл сразу: на такой скорости через цилиндры идёт всего ничего воздуха, а мотор работает, и Заболотный вбил нам это в головы намертво.

Через четверть часа такого хода у меня заныло между лопаток.

Дон прошли на двадцатой минуте.

Внизу открылось то, чего я до сих пор с воздуха не видел: дороги, чёрные от людей и техники, и всё это ползло на запад, и всё это было не наше. Горело в трёх местах. По балкам стояли брошенные машины, и от машин к дороге тянулись цепочки следов по снегу.

— Не глазей, — Голубь. — Вверх смотри.

Их я увидел через минуту.

Четыре, выше нас метров на шестьсот, слева, идут поперёк. Развернулись они грамотно и пошли сверху сзади на транспортники, парами, с разрывом.

— Вижу четыре. Работаем.

Мы полезли им навстречу.

Ла-5 с трёхсот метров тянет вверх охотно, и первую пару мы поймали на подходе. Голубь ударил ведущего в лоб и заставил отвернуть, я прошёл за ним и хлестнул ведомого поперёк курса — не попал, но он шарахнулся вниз.

Вторая пара свалилась справа.

Ведущий этой пары был из тех, кто знает, что делает. Он не полез в свалку, а пошёл на транспортники по прямой, снизу, из-под хвостов, и Пётр встретил его в последний момент, прямо над строем, и дал длинную.

Дым у немца пошёл сразу.

Не пламя — белый шлейф от левой плоскости, тонкий, и машина стала заваливаться на крыло и уходить со снижением на запад.

— Дымит! — Гаврилов, в полный голос.

— Вижу.

Дальше был отрезок времени, за который у меня внутри всё успело опуститься.

Пётр довернул за ним. Не отвернул, не вернулся к строю, а лёг на курс и