"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Отец говорил: «три года провоевал, с сорок третьего». Три года — это до сорок пятого, тут не поспоришь. А вот откуда взялся сорок третий?

От награды.

Из серванта чаще всего доставали не саму награду, а книжку к ней — серую, с обтрёпанным углом, и в ней стояла дата. Отец показывал её гостям и по ней всё и считал, потому что бумаге он верил больше, чем разговорам.

И бабушка его один раз поправила. Прямо за столом, в мае, при всех: «Да раньше он начал, Володя, раньше». А отец отмахнулся и налил.

Я это помнил именно так — вместе с тем, как звякнула бутылка о край рюмки, и как бабушка поджала губы, и как никто не стал спорить, потому что за столом не спорят.

Потом ещё Кубань. Кубань — юг, а Кондрат сегодня сидел на этом самом табурете и говорил, что бумага пришла и что после переучивания полк вниз, на юга.

Я не стал додумывать до конца. Мне почему-то было важно не додумать в тот вечер до конца, оставить хоть что-нибудь неразобранным.

Ночью он позвал.

Не позвал даже — сказал в темноту, хрипло, коротко, одно слово. Может, «пить». Может, чьё-то имя.

Я перевалился, сел, спустил ноги. Здоровая держала, раненая висела. Три шага через проход я прошёл, держась за спинку соседней койки, и последний из них дался мне дороже всей ночи в полыни.

Постоял над ним.

Белая голова на подушке. Дырка для рта. Дыхание частое и мелкое, с присвистом на выдохе — гортань ему прихватило тоже.

Кружка стояла на подоконнике. Я взял её обеими лапами, потому что одной не удержал бы, и наклонил ему к губам, придерживая край. Он пил жадно, захлёбываясь, и половина ушла на бинт. Потом отвалился и задышал ровнее.

Я стоял и смотрел на человека, из-за которого у меня в прошлом месяце дважды поднималось изнутри такое, что я сам себе не нравился. На того, кто попрекал меня мордой при всех. На того, кто бросил ярус и подставил Ерёму, а потом врал про высоту и попался.

Он лежал и не знал, что через сколько-то лет будет сидеть во главе стола, в пиджаке с колодками, и говорить про вылет, после которого не должен был жить.

А напротив будет сидеть пацан и ждать, когда это кончится.

Дойти обратно я не смог. Осел на пол между койками, привалился спиной и просидел там, пока не начало сереть в окне, и тётя Груша нашла меня утром и подняла крик на весь коридор.

— Ты чего удумал?! Ты куда пополз, дурья твоя голова?

— К окну.

— Чего ты в окне забыл?

— Воздуху.

Она меня подняла, ругаясь, дотащила, свалила на койку и укрыла до подбородка, будто мне было пять лет.

Полина пришла на крик, посмотрела на промокшую повязку и полезла в папку.

— Крови много потерял, вот тебя и носит, — она писала, не поднимая головы. — У нас один такой в июле на крышу залез. Тоже за воздухом.

— Полина. Тот, у окна. Он из нашего полка.

Карандаш остановился.

— Какого — вашего?

Я назвал номер. Назвал фамилию комполка и почтовый ящик, и она всё это записала, переспросив цифры дважды.

— Сообщат?

— Напишем. — Полина закрыла папку. — Только ты имей в виду, как оно ходит. Пока туда, пока обратно, пока найдут, кому отдать. У нас в июне на одного трижды писали.

Ногу мне разматывали через день, и это было главным событием суток.

Возили в перевязочную на носилках: каталка в госпитале имелась одна и береглась для тяжёлых. Брались вдвоём — Вахрушев здоровой рукой под плечи, тётя Груша за ноги — и всю дорогу препирались, кто идёт быстро и кто кого дёргает.

Перевязочная помещалась в бывшей учительской. Окно там завесили марлей от мух, мухи всё равно набивались, потому что дверь хлопала поминутно. На столе лежала клеёнка, вытертая по углам до белизны, рядом стоял таз, куда бросали снятое.

Гуляева работала молча и быстро.

Сначала отмачивала, потом брала пинцет с длинными губками и вынимала из раны тампон. Тампон был с мазью, от которой несло дёгтем, и шёл он не сразу, а с потягиванием, будто из ноги тащили корень. В этом месте я всякий раз переставал дышать, и Гуляева всякий раз говорила одно и то же:

— Дыши. Не дышишь — хуже.

— Я дышу.

Я держался локтями за края стола, потому что ладонями держаться было нечем: их содрало стропой в ту ночь, и новая кожа сидела на них внатяг. Входное отверстие на бедре вышло аккуратное, выходное с пятак, и зарастало всё это изнутри, снизу вверх, как положено, только медленнее, чем мне хотелось. Гуляева наклоняла мою ногу к свету, заглядывала с торца и мурлыкала под нос что-то без мотива.

Мух на марле я насчитывал двенадцать. Иногда четырнадцать.

— Хорошо идёт, — объявила она, закладывая свежий тампон. — Грануляции чистые. Везучий ты, лейтенант.

— Мне бы поскорее.

— Всем бы поскорее. — Пинцет звякнул о таз. — Через неделю по палате пойдёшь. Через две — во двор. Побежишь — не обещаю.

Обратно я ехал мокрый, и трясло меня после этого с полчаса. Зато потом наваливался голод, злой и чистый, и обед я выхлёбывал до дна, выскребал углы миски и оглядывался, не осталось ли где. Тётя Груша просто наливала вторую, если было что налить, и ворчала на всю палату, что вот этот вот выест госпиталь до стропил.

А дальше начиналась скука.

Скука в госпитале — это работа. Ты лежишь, и день перед тобой стоит стеной, и надо его как-то пройти насквозь, а инструмента у тебя нет никакого. Газету к нам заносили не каждый раз, чаще районную, и ту, что заносили, я вычитывал до объявлений на обороте. На третий день я знал наизусть, что школа ФЗО объявляет набор и что утиль принимают по вторникам.

За окном был тополь, и по тому, как тень от рамы ползла по половице, я научился угадывать время с точностью до получаса.

Скучать я, вообще говоря, был обучен с детства.

У прадеда в гостиной стояли часы, высокие, в футляре, и били они каждые полчаса — один раз, коротко, будто откашливались. Кресло его торчало прямо напротив, а я сидел сбоку на низком стуле, куда меня сажали, и слушал. Слушал я не то, что