Михаил Белозеров - Золотой шар

Столь близкое знакомство с ее глазами произвело на Жору ошеломительное действие. Ему захотелось совершить что-нибудь из ряда вон выходящее, чтобы удивить ее. Но он не знал, что именно. «Может, пальнуть в небо? – подумал он, сжимая автомат. – Нет, лучше кинуть гранату! И потянулся к карману».

– Хочу напомнить, – сказала Вера Григорьевна, – несмотря на то, что нам всем сделали комплексные прививки, надо вести себя максимально осторожно и не совать пальцы куда не надо!

– А также носы и морды! – назидательно добавил Пантыкин, демонстрируя на лице явные следы когтей «гемусов».

– А я и не совал, – с раздражением ответил Лыткин.

– Совал, совал, – мстительно заметила Юлечка. – Выделывался!

– А тебе какое дело? – начал злиться Лыткин.

В этот момент Борис Пантыкин пустил ракету, и все долго наблюдали, как она умирает в черном небе. Где-то со стороны сухой реки послышался звук крыльев, а потом раздался короткий звериный крик, аналога которому не было в человеческом языке. Что-то близкое: «Иа-иа-а-а…»

Профессор Александр Ген от испуга надел шлем, которым до этого старательно пренебрегал. А Венгловский с подозрением стал приглядываться к клеткам, накрытым брезентом, внутри которых кто-то тревожно завозился и запищал.

– А знаете что? – сказал Лео Гиббард, голландский коллега Яблочникова, высокий и худой, похожий на Поганелля. – Мы ведь сделали научное открытие!

– Нет, это я сделал научное открытие! – вдруг закричал Александр Ген, обращая лицо к равнодушному звездному небу. – Я! Я! Целый день просил вот этого психа, – он показал на Калиту, – поймать хотя бы одного «гемуса». А теперь вы пришли и украли у меня научное открытие!

Наступила тишина.

– Коллега, речь идет об открытии мирового значения, – напомнил Лео Гиббард.

– А вы помните, что Эйнштейн сказал?

– Что?

– Надо поменьше болтать! А свои идеи держать при себе. Тогда из вас что-то получится!

– Да, вообще-то ты прав, – согласился Яблочников. – Идеи надо забивать в журналах и на форумах в виде статей.

– А мне как раз и не хватает материальных находок, – сказал Ген. – Я ведь теоретик. Если бы я открыл «гемуса», это прибавило бы мне веса в глазах мирового научного сообщества.

Лео Гиббард промолчал, не поняв и половины из того, что счел нужным сообщить Ген, а Яблочников осуждающе покачал головой.

– Саша… – примирительно сказал он, – на твой век открытий хватит. Здесь с тобой никто не может тягаться.

– Да, это так! – великодушно согласился Ген. – Но я!..

– Я говорю, хватит. Поверь, я знаю, о чем говорю. Зайди в любые развалины и посиди неподвижно. И ты увидишь непознанное. Кстати, некоторые феномены стали проявляться за границей Зоны.

– Твоими устами да мед пить, – не поверил Ген. – Сидел я в этих развалинах. Ну и что?! Дайте хоть сфотографировать!

– Это пожалуйста! – профессор поднялся и откинул с клеток брезент.

Всего клеток было четыре. В каждой сидело по «гемусу». Ген стал ахать, стал бегать вокруг клеток и щелкать фотоаппаратом. Вспышка то и дело разрезала темноту. Чем больше он фотографировал, тем тревожнее становился профессор Яблочников, а Пантыкин на всякий случай запустил сразу две ракеты.

– Хватит, – попросил Яблочников. – Днем наснимаешь еще. Сейчас опасно.

– Ладно, – беспрекословно подчинился Ген и уселся на место с довольным видом. – Подаришь мне одного?!

Профессор Яблочников тяжело вздохнул. На лице у него было написано: «Фигу, да еще с маслом».

– Понимаешь, не могу. Ну не могу, и все! Мы к этой экспедиции три года шли. Извели кучу денег. Я инфаркт получил. Один переход Зоны чего стоил. Воякам столько отстегнули! Артемьева потеряли!

Вера Григорьевна всхлипнула:

– Это я во всем виновата! Яблочников рассказал:

– Вел нас контрабандист по имени…

– Дай я догадаюсь, – прервал его Калита, – Хемуля?!

– Да… этот тип, – нехотя кивнул профессор Яблочников. – Он же Иван Перчеклин. Довел нас, понимаешь, до городской бани и бросил, сказал, что ему нужно сходить к одному типу. Это не ты, случайно? – толкнул он локтем в бок Александра Гена.

– Каюсь, Иван ко мне пришел, – ответил Ген. – Но, клянусь, я ни сном ни духом не знал, что он ведет группу. Ведь его у меня спецназ ждал. Повязали и увели.

– Ах, вот как! – воскликнул Яблочников. – Да. Не сообразил я, что дело швах. Хотя чувствовал, ведь чувствовал, что что-то не так, словно судьба захромала. Надо было плюнуть на все и вернуться домой. Бог с этими деньгами. В общем, бросил он нас у этой бани, и прождали мы его пять часов. А что такое пять часов в Зоне? Да через час, считай, на тебя уже охота началась всех, кому не лень.

– Да, это точно, – согласился Венгловский, который сам не раз бывал в подобных ситуациях.

Он поэтому и живой остался, что Калита никогда в Зоне под открытым небом не сидел. Однажды монстры загнали их в «янтарное болото» и обложили, как уток. А Калита нашел единственную протоку и всех вывел. Вот судьба! Вспомнил Венгловский об этом и сердце у него заныло. Много хороших бойцов они потеряли за эти годы.

– В Зоне оставаться на одном месте нельзя! – авторитетно заявил Яблочников. – В Дыре можно, а в Зоне нельзя! Зона – это тамбур с ловушками, а Дыра – Иной мир. Тоже странный, но не такой опасный. На всякий случай, мы в этой бане прятались. Но он все равно нас нашел.

– Кто? – спросил Калита не потому что не понял, а потому что этот вопрос надо было задать.

– Я не знаю, как он называется.

– «Глушитель мыслей», – подсказал Борис Пантыкин, которому «гемус» поцарапал лицо.

– В общем, этот «глушитель мыслей» очень похож на человека, только лица нет.

– Как этот так? – удивился Жора и даже глуповато хихикнул, на мгновение отвлекшись от Юлечки, с которой он тихонько шептался и уже держал ее за руку.

Впрочем, он тут же исправился и снова принялся шептаться с Юлечкой, не слушая профессора, который сказал:

– Когда увидишь, поймешь. Человек без лица – жуткое зрелище. Мы даже не поняли, что это монстр. Он: «Сережа, Сережа…», словно ему вот здесь больно-больно. Артемьев встал и подошел, ничего не подозревая. А тот его обнял так, прижал к себе. Серега затрясся, как в лихорадке, потом обмяк и ушел за монстром.

– Это я во всем виновата, – с отчаянием у голосе покаялась Вера Григорьевна. – Пилила, пилила Сережу, что он несамостоятельный. А он взял и пошел. Проявил характер. Мы ему кричали: «Стой!», а он пошел!

– А чего же вы не стреляли?! – спросил Чачич, воинственно сжимая автомат.

– Да вначале не поняли, а потом поздно было.

– Одним мутантом стало больше, – грубо ответил Лыткин.

Наступила тишина. Все смотрели, как вспыхивают и с жаром горят дрова. Угли в глубине костра походили на кровавое зарево.