Сьюзен Коллинз - Рождение огня

К приходу Цинны я уже совсем стервенею и вся на нервах после служения жилеткой-куда-поплакаться для всей моей команды, тем более их рыдания напоминают мне о тех слезах, что, без сомнения, льются сейчас дома. Стоя там в своём тонком халате, с истерзанной кожей и израненным сердцем, я знаю, что ещё одного покаянного взгляда попросту не выдержу. Так что в тот момент, когда он входит в комнату, я бросаю ему:

— Клянусь, если и ты сейчас начнёшь лить слёзы, я тебя укокошу тут же, на месте.

Цинна лишь ухмыляется:

— Что, утро выдалось дождливое?

— Хоть выжимай!

Цинна обнимает меня за плечи и ведёт на ланч.

— Не волнуйся, я все свои эмоции всегда направляю в работу. Таким образом я не нанесу вреда никому, кроме себя самого.

— Предупреждаю: я больше не вынесу их нытья!

— Конечно. Я с ними поговорю, — обещает Цинна.

За ланчем я чуть успокаиваюсь. На ланч у нас фазан в разноцветном желе, миниатюрные овощи, плавающие в масле, и картофельное пюре с петрушкой. На десерт мы объедаемся кусочками фруктов, обмакивая их в горшочек с расплавленным шоколадом, и вскоре Цинна заказывает ещё один горшочек, потому что я попросту начинаю есть шоколад ложкой.

— Ну, так во что мы будем одеты на церемонии открытия в этот раз? — наконец задаю я вопрос, выскребая последние остатки шоколада из второго горшочка. — Шахтёрские головные фонарики или огонь?

На прохождении колесниц мы обязательно должны носить что-то, имеющее отношение к добыче угля.

— Что-то в этом роде, — отвечает он.

Когда приходит время одеваться для церемонии открытия, появляются мои гримёры, но Цинна отсылает их прочь, уверяя, что утром они сделали такую великолепную работу, что больше попросту и делать-то нечего. Они рассыпаются в благодарностях и удаляются, чтобы на досуге прийти в себя. Я остаюсь в руках Цинны. Сначала он укладывает мои волосы в высокую прическу, заплетая их в косы на подобие того, как учила моя мать, затем принимается за макияж.

В прошлом году он применил самый минимум грима — чтобы публика узнала меня, когда увидит на арене. Но в этот раз всё моё лицо скрыто, как под маской: здесь и яркие пятна, и глубокие тени; брови выгнуты высоченной дугой, острота скул особо подчёркнута, глаза окрашены в огненные цвета, губы пылают пурпуром.

Сам костюм поначалу выглядит обманчиво простым: это всего лишь плотно облегающий сплошной комбинезон, покрывающий меня от самой шеи до пят. На голову мне Цинна надевает полувенок типа того, что я получила на церемонии чествования победителей, но только сделан он не из золота, а из какого-то тяжёлого чёрного металла. После чего он затеняет свет в комнате, чтобы было похоже на сумерки и нажимает на кнопку на внутренней поверхности моей манжеты. Я зачарованно оглядываю себя: мой костюм пробуждается к жизни. Сначала он сияет мягким золотым светом, но постепенно свечение становится оранжево-красным, под цвет горящего угля. Выгляжу, будто меня осыпали вынутыми из костра тлеющими угольями... нет, я сама и есть пылающий уголь! Краски переливаются, смешиваются, то усиливаются, то тускнеют — в точности, как настоящее пламя.

— Как тебе это удалось? — изумлённо спрашиваю я.

— Мы с Порцией провели немало часов, наблюдая за огнём, — отвечает Цинна. — И вот полюбуйся!

И он поворачивает меня лицом к зеркалу, чтобы окончательно сразить. Я вижу не девушку, и даже не женщину, но какое-то существо не из этого мира. Оно выглядит так, будто родилось в жерле вулкана, того самого, что забрал жизни многих соперников Хеймитча во вторых Триумфальных. Чёрный венок теперь докрасна раскалён и бросает резкие отсветы, заставляя моё драматически разрисованное лицо играть странными тенями. Кэтнисс больше не щеголяет блестящими огоньками, или расшитыми драгоценностями туалетами, или деликатными светленькими платьицами. Теперь она Пламенная Кэтнисс — сам огонь, сама смерть!

— Вот это да... — говорю. — Думаю, это как раз то, что надо! Пусть у них от одного моего вида поджилки затрясутся!

— Точно. Дни розовых губок и прелестных ленточек миновали, — говорит Цинна. Он снова прикасается к моему запястью, и костюм угасает. — Побережём-ка батарею. Когда ты в этот раз будешь на колеснице — никаких приветственных жестов, никаких улыбок. Я хочу, чтобы ты смотрела прямо перед собой, как будто вся эта публика не достойна твоего внимания.

— Наконец-то! Уж что-что, а убить презрением — это как раз по мне, — изрекаю я.

У Цинны есть ещё кое-какие дела, так что я решаю спуститься на первый этаж Центра преображения, где находится огромный зал — место сбора всех трибутов и их колесниц перед церемонией открытия. Хочу найти Пита или Хеймитча, но их пока ещё нет.

В отличие от прошлого года, когда все трибуты жались к своим колесницам, картина сейчас совсем другая — все общаются между собой. Победители — как трибуты, так и их наставники — стоят, собравшись тесными группками, и разговаривают. Само собой, они все друг друга знают, а я не знаю никого, к тому же я не из тех, кто бегает кругом и со всеми знакомится. Я стою в сторонке и поглаживаю шею одной из моих лошадей, надеясь не привлечь ничьего внимания. Как же, разбежалась!

Сначала у меня в ушах раздаётся хруст, и только потом я обнаруживаю, что около меня кто-то стоит. Поворачиваю голову — знаменитые аквамариновые глаза Дельфа Одейра сверкают всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Он  суёт  кусочек сахара себе в рот и обнимает мою лошадку.

— Привет, Кэтнисс! — говорит он, как будто мы век знакомы, хотя мы, фактически, никогда не встречались раньше.

— Привет, Дельф, — отвечаю как ни в чём не бывало, хотя мне слегка не по себе от его близости, особенно если принять во внимание, что он, можно сказать, почти голый.

— Сахарку дать? — спрашивает он, протягивая руку с горкой белых кубиков. — Вообще-то он для лошадей, но кого это волнует? У них впереди годы и годы, чтобы есть сахар, а мы с тобой... Словом, если мы видим что-нибудь, от чего текут слюнки, то надо хватать, не задумываясь.

Дельф Одейр — это что-то вроде живой легенды Панема. Он выиграл Шестьдесят пятые Голодные игры, когда ему было только черырнадцать лет, так что он входит в число самых молодых победителей. Поскольку он из Четвёртого дистрикта, нетрудно догадаться, что он из профессионалов, так что у него изначально были высокие шансы на победу. Но у него есть ещё кое-что, чего ни один тренер не мог бы поставить себе в заслугу.

Дельф сногсшибательно красив. Высокий, атлетически сложённый, золотистая кожа, бронзовые волосы и эти невероятные глаза! Тогда как другим трибутам в тот год приходилось из кожи вон лезть, чтобы получить горстку зерна или несколько спичек для костра, у Дельфа было всего вдоволь: и еды, и лекарств, и оружия. Его соперникам понадобилась целая неделя, чтобы разобраться: вот кого надо бы прикончить в первую голову, — но было уже поздно. Дельф и так задал всем жару, прекрасно владея копьём и ножом, добытым из Рога Изобилия, но когда он получил серебряный парашютик с трезубцем — кстати, самый дорогой, как мне кажется, подарок, когда-либо кем-либо полученный на Играх — исход борьбы был предрешён.