Андрей Попов - Солнечное затмение

   Дьессар даже не повел бровью. Каир и Альнида как-то жалостливо глянули на епископа. Но никто не произнес ни слова. А Нельтон громко продолжал:

   -- Видит Непознаваемый, что моя душа скорбит еще больше вашего о вашей же погибели! Вы -- сами себе палачи! Не меня, не короля, а вас надо обвинить в жестокосердии! Я сейчас это докажу... Я докажу, кто из нас с каменным, зачерствелым сердцем. А знаете как? Я встану перед вами на колени и последний раз, на глазах всего народа, буду умолять отречься от ереси.

   Толпа недовольно загудела. То ли не расслышала последние слова, то ли расслышала, да не хотела верить. Эдвур повернул голову в сторону магистра.

   -- Нельтон, вы теряете свое достоинство.

   -- Да, да... -- епископ не унимался, в глазах его светилось какое-то безумие. -- Сейчас мне нет дела ни до своего сана, ни до своего достоинства. Я готов пожертвовать собственной репутацией, лишь бы кто-нибудь из них спасся!

   Далее произошло невероятное. Верховный епископ всей Франзарии снял свою тиару, встал на колени перед еретиками, перед теми, кого считали ниже скотов, и дрожащим от волнения голосом произнес:

   -- Ну же! Только одно слово: "отрекаюсь". Прошу во имя вашего же блага.

   Внезапно наступившая тишина была похожа на взрыв. Люди с недоумением глядели друг на друга. Даже сам король растерялся от неординарности ситуации. А стоящий в отдалении Пьер пришел в восхищение, сказав себе: "это настоящий подвиг! он единственный, кто достоин быть моим наставником!".

   Нельтон продолжал стоять, глядя узникам прямо в глаза. Кей Ламинье первый не выдержал и сделал несколько шагов вперед.

   -- Эй, недоумки! Не имея истинной веры, поимейте хотя бы совесть! Высшее духовное лицо Франзарии стоит перед вами на коленях! Вас умоляют всем миром: отрекитесь от своей ереси! Чего хорошего она дала вам в жизни? Только прячетесь по лесам да сгораете на кострах! Где?! Где оно, ваше проклятое солнце?! -- коадьютор в бешенстве вскинул обе руки к небу. -- Посмотрите туда! Откройте вы наконец свои глаза! Наши деды и прадеды, все наши предки видели на небе только темноту. Предвечную и благословенную! Не было никогда никакого солнца! Не было!!

   Небо действительно продолжало оставаться мертвым и монолитным, инкрустированным лишь редкими искрами горних костров. Со всех сторон мироздания веяло холодом и пустотой. Еретики продолжали молчать. Каир и Альнида опустили головы. Дьессар был тверд и непреклонен, его почти бесчувственное лицо даже не поколебалось в мимике: тот же надменно-холодный взор, та же царственная осанка. Он посмотрел в глаза королю, потом перевел взгляд на епископа, все еще стоящего на коленях с влажными от волнения глазами, и наконец произнес:

   -- Может, ты еще и ноги мои поцелуешь?

   В толпе раздался гул. Король был почти в шоке. Даже друзья Дьессара осуждающе глянули ему в спину. Ламинье закрыл глаза и прошептал:

   -- Неслыханное свинство...

   Облаченный во все черное Жоэрс подошел к Дьессару и влепил ему пощечину.

   -- Мало я тебя, сволоча, мучил в своем подземелье!

   Король положил руку на плечо епископа:

   -- Встаньте, магистр, хватит унижаться перед этими тварями. А вы, -- обратился он к старшему инквизитору, -- быстро исполняйте обряд, и закончим с этим делом.

   Жоэрс низко поклонился государю и попросил у Нельтона Священный Манускрипт. Он спешно и неумело принялся листать его своими пухлыми пальцами, иногда легкий ветерок помогал ему перелистывать кое-какие страницы. Из-под черного капюшона мелькали его злые глазенки и жирные, отвислые, словно у откормленного поросенка, щеки.

   -- Верные пасынки темноты, прошу тишины! -- Жоэрс поднял правую руку вверх. -- Вот что вещает нам реликтовое откровение: "Если кто-то из братьев твоих, или соседей твоих, или знакомых твоих впал в ересь, то вразумляй его. Читай ему эту книгу и всеми силами убеждай обратиться к вере в Непознаваемого. Ибо ум человеческий лукав, изобретателен на всякую ложь. Опасайся красивых заманчивых речей, как бы они не поколебали ту истину, что живет в твоем сердце. И знай, как поступать с теми, которые неисправимы: лучше применить к ним жестокость, лучше лишить их права на жизнь в этом мире. Иначе они погубят своим заблуждением многих и многих..."

   Толпа собравшихся зевак вновь забурлила страстями. Ей, этой толпе, надлежало исполнить свою роль в кровавой репризе. И, по никем не написанному сценарию, ей отводились лишь две реплики. Но повторять их она могли сколько угодно.

   -- Смерть еретикам!

   -- Смерть солнцепоклонникам!

   Первой к столбу привязали Альниду. На ее нежное девичье личико повязали маску страшилища. Маска скалила зубы, была с неестественно выпученными глазами, в которых отсутствовали зрачки. Оказавшись на лице жертвы, да еще вращаясь по сторонам, она словно ожила. Красивая женщина перед казнью вмиг обернулась чудовищем. И это совершенно лишило толпу даже остатков сострадания к ней.

   Король вяло поднял руку в знак того, что пора начинать. Стоящий рядом с ним шут стал на редкость серьезным. Ни ляпнул ни единой глупости и даже не стукнул оземь своей знаменитой палкой, которую он упорно именовал "скипетром". Каир и Дьессар низко опустили головы.

   Глупый огонь, сам не соображая что делает, стал жадно поедать сухой хворост. Его многочисленные красные хвосты бились о железный столб, окутывали его, пытались завязать на нем множество узлов. И при этом становились все больше, больше, больше... Потом они осторожно коснулись ног, словно лизнули их снизу. И тогда возник первый крик. Толпа, возбуждаясь все более, скандировала свой приговор:

   -- Смерть еретикам!

   -- Смерть!

   -- Смерть!!

   -- Смерть!!!

   Будто пели все хором, и сольную партию в кровавой арии исполняла сама жертва. Она стонала, отчаянно кричала, билась в плену крепких веревок. Страшная маска металась, обращая свой мертвый взор направо и налево. И лишь чуть выше зияла дощечка с надписью и с собственным взглядом на происходящее: "ЗДЕСЬ СЖИГАЮТ НЕ ЧЕЛОВЕКА, ЗДЕСЬ СЖИГАЮТ ДЕМОНА".

   Ноги Альниды покрылись волдырями, пальцы обуглились. Черная простыня подхватила пламя и окутала им все туловище. Женщина принялась содрогаться в пароксизмах неимоверной боли. Ее крик стал похожим на вой умирающего зверя: нечеловеческим, диким, страшным. Равнодушное небо и равнодушная земля двумя черными безднами объяли мечущийся огонь. Чудовищный жар внутри и лютый холод снаружи. Дьессар вдруг поднял голову и, глуша своим голосом все вокруг, закричал:

   -- Терпи, сестра!! Не ты горишь, но мир этих тварей сгорает в глазах твоих!!