Юрий Леж - Перекресток

А то, что лучше и безопаснее было бы провести время до окончательного освобождения города от анархистов инкогнито, прекрасно понимали и Антон, и сама Татьяна, не говоря уж о Мишеле. Он был единственным из их компании, кто ухитрялся быть невидимым для многочисленных гостей санатория и в то же время свободно перемещаться по всей территории, даже пару раз наведываясь в город.

…— Ты уже под утро заявился, — сообщила Таня романисту, тоже усаживаясь на постели и соблазнительно, как ей казалось, без всякого стеснения выпячивая свои маленькие грудки; о болезненных ощущениях в своей тощей попке она, казалось, уже забыла.

Стесняться Антона и Мишеля девушка перестала с того самого времени, как пришла в себя и поняла, что для её неожиданных спутников ни затрапезная одежонка, ни почти сошедший с лица синяк значения не имеют. Как, впрочем, не имеет особого значения и то, одета девушка или раздета. И если такую равнодушную реакцию Мишеля Таня еще могла понять, почему-то вообразив, что тот каким-то образом относится к славному племени медиков, то индифферентность Антона была для нее полной неожиданностью. Ведь громкая и не очень хорошая слава романиста, как пьяницы и бабника, увлекающегося любой ближайшей юбкой, гуляла не только по столице.

А вообще, в глубине души Татьяне было ужасно лестно и довольно-таки забавно осознавать, что именно с ней, пусть и достаточно равнодушно возятся самые приближенные к известнейшей, неповторимой и популярной Нике мужчины. Нахальничать в отношении их она себе пока не позволяла, но было это вызвано скорее уж болезненным состоянием девушки и собственной её самооценкой, не позволяющей конкурировать с Никой и другими столичными штучками, а вовсе не природной скромностью.

Вот и сейчас, демонстрируя едва проснувшемуся Антону обнаженную грудь, Татьяна со смешанным чувством горечи и досады думала, что и в подметки не годятся её все еще подростковые холмики, пусть и с дерзко торчащими темно-малиновыми сосками со зрелой, красивейшей грудью столичной звезды.

— Хорошо, хоть вообще до номера дошел, — удрученно хмыкнул Антон, стараясь не особо разглядывать прелести спутницы.

Все это время они спали вместе, в одной постели, куда ж деваться, если второе место, хотя бы относительно приспособленное для отдыха, категорически занял Мишель. А всего лишь на двух стульях или вообще на полу Антону спать вовсе не хотелось. Впрочем, в эти дни романист-бедолага приходил в номер в таком состоянии, что с трудом мог найти саму постель, а о том, что в ней пребывает кто-то еще, кажется, и не задумывался даже при пробуждении, когда у любого нормального мужчины начинается утренняя эрекция.

— Ладно, друзья мои, у вас, думается мне, совсем не тем сейчас голова занята… — развел их «в углы», как рефери на ринге, Мишель. — Антон, на столе я для тебя лекарство приготовил, только не злоупотребляй…

Маленький, низкий столик был сервирован со спартанской непритязательностью и даже каким-то аскетизмом: наполовину пустая бутылка охлажденного джина, чистый пустой стакан и рядышком — такой же, но наполненный, похоже, ярким апельсиновым соком.

— Ты поесть, конечно, ничего не хочешь? — поинтересовался из вежливости Мишель.

Он организовал для себя и Татьяны питание прямо в номере, «сухим пайком». Колбаса, ветчина, сыр, хлеб, полдюжины пакетов с разными соками, да еще и маленький кипятильник, сахар, заварка. При наличии в номере миниатюрного холодильничка продержаться на таком рационе можно было и не одну неделю. Но вот в Антона после вчерашнего, да и позавчерашнего тоже, не полез бы и самый малюсенький кусочек съестного.

— Ничего не хочу, — помотал головой несчастный романист, сдерживаясь, чтобы тоскливо, по-волчьи, не завыть от тупой, сковывающей голову боли в висках.

Кое-как, почти по-стариковски кряхтя, он поднялся с постели и, то и дело прихватываясь за стены, побрел в ванную, приводить себя хотя бы в относительный порядок. Все-таки похмеляться еще до бритья и умывания Карев посчитал ниже своего достоинства.

А когда Антон вернулся в комнату, в ней царил аромат свежезаваренного чая, постель была прибрана пусть и не очень ловкими, но все-таки женскими руками, Таня приоделась в рубашку своего далекого сейчас друга, а Мишель в неизменном костюмчике «фельдграу», но уже изрядно помятом и потерявшем свой и без того не слишком презентабельный вид, резал за столиком хлеб и ветчину.

Присев прямо на пол потому, что оба стула из имевшихся в номере уже заняли Татьяна и Мишель, Карев решительно подтянул к себе бутылку джина, чистый стакан, быстро, будто бы стараясь, чтобы спутники не заметили его действий, налил и разом выпил… крепкий можжевеловый дух смешался с ароматом свежего чая и остро пахнущей ветчины, создавая в номере неповторимую утреннюю атмосферу.

А изнутри доза джина произвела на Антона самое благоприятное действие: взбодрила, сняла головную боль, алкогольную усталость и даже убрала куда-то похмельный адреналин. И — неожиданно возбудила аппетит, о котором, казалось, сам Карев забыл едва ли не с первых часов пребывания в санатории, заглушая естественные потребности организма высококалорийными спиртными напитками.

Запасливый Мишель только хмыкнул едва слышно, доставая откуда-то из-под столика еще один кусок ветчины, завернутой в соблазнительно похрустывающий пищевой пергамент. Если бы не эта его извечная предусмотрительность поверенного, то кто-то бы наверняка встал из-за стола голодным, и вряд ли этим кем-то был бы Антон. Он умял почти фунт деликатеса, лишь изредка отвлекаясь, чтобы запить его глотком крепчайшего чая из неизвестно откуда взявшейся большой чашки, украшенной изображением бледных роз. Татьяна с легким умилением, как любая женщина, и плохо скрываемой завистью смотрела на романиста. Ей Мишель не позволял пить такой крепкий чай, да и в еде не то, чтобы ограничивал, но не давал набивать желудок до отказа, мотивируя это процессом лечения. Хотя связь между полным желудком и встряхнутыми взрывом мозгами Татьяна, как ни старалась, представить себе не могла.

Завершил свой стремительный и неожиданный завтрак Антон еще полустаканом джина, блаженно улыбаясь, закурил, и медленно, по дюйму в минуту, отполз, не поднимаясь, от столика к стене.

— Такое впечатление, что вечерами в ресторане нечего поесть, — заметил Мишель, сооружая очередной миниатюрный бутербродик для Татьяны.

— Ты не поверишь, но — нечего, — лениво, как сытый удав, отозвался Карев. — Там только закусывают, а ведь закуска — это почти и не еда, верно?

— Тут ты прав, — серьезно кивнул Мишель.