Авантюрист - Юрий Александрович Уленгов
Павел Андреевич, рассказывая об этом, вздыхал совершенно искренне. Я его понимал. Принять должность после гибели предшественника, получить разгромленный город, а в придачу ещё и толпу голодных людей, которых куда-то нужно девать, — удовольствие сомнительное. Для меня же это была редкая удача.
По словам исправника, крепких работящих мужиков можно было отобрать душ тридцать. Именно мужиков, годных к делу, а не тридцать человек вместе со стариками и грудными детьми. Семейства при них, разумеется, тоже имелись. И старики, и дети, и бабы. Куда без них? И теперь выходило, что я смогу привезти в Малое Днище едва ли не столько же народу, сколько застал там, когда приехал сам.
Я даже остановился на крыльце, ещё раз проговорив это про себя.
Из-за тридцати мужиков стоило задержаться в городе. И потратиться стоило. Земли у меня хватало, работы — тем более. Можно расширять посевы, строиться, поставить больше людей на варницу, в лес, на мельницу… Да хотя бы освободить от хозяйственных работ тех, кто получше стреляет, чтобы Егор занимался с ними чаще. Пока каждый мужик нужен сразу в трёх местах, большого порядка всё равно не добиться.
С жильём первое время будет тесно, но ничего страшного. Несколько изб мы поставили как раз с расчётом на прибавление людей. Барак Ерофеич тоже строил. Рабочих с постоялого двора, конечно, выгонять не хотелось, да и зачем? Разместим. Где по две семьи, где временно потеснятся. Лишь бы крыша над головой была, а собственные избы новые мужики и сами себе срубят. Благо лес для этого тоже был заготовлен.
А вот прокормить такую ораву будет сложнее.
Я буквально увидел, как Ерофеич начнёт хвататься за голову, узнав, сколько новых ртов привёз ему барин. Ну ничего. Потом пересчитает работников, выяснит, кто что умеет, и перестанет. Да и что мне с его причитаний?
Мельница работала, поля засеяны, огороды засажены. Урожая ещё дождаться нужно, это понятно, но и до него с голоду не помрём. В лесах вокруг Днища стало поспокойнее, начала появляться дичь. Григорий сколотил охотничью артель, и мужики ходили в лес уже не просто проверить силки возле деревни. Возвращались с добычей, мясо на столах появлялось всё чаще.
Опять же, припасы можно закупить впрок. Зерно, крупу, соль. Свиней завести побольше, кур. Новые бабы и за скотиной присмотрят, и огородами займутся. Старики тоже не все беспомощные, найдётся и им дело по силам.
Деньги у меня теперь были. Еду вырастим. А вот людей на грядке не вырастишь. Можно сколько угодно мечтать о хозяйстве, заводиках и доходах, но если работать некому, так всё мечтами и останется. Так что тут скаредничать негоже.
Главное — посмотреть, что за народ предлагает исправник. На словах-то у него все крепкие и работящие, а потом выяснится, что один едва ходит, другой топора в руках не держал, а третий работает только под угрозой порки. Не хотелось бы обнаружить это уже дома.
— Ты чего застыл? — Сабуров, спустившийся было к карете, обернулся. — Передумал ехать?
— Нет, Дмитрий Александрович. Думаю, сколько дел прибавилось. Аж голова кругом идёт.
— Так сам же напросился, — усмехнулся он. — Никто тебя за язык не тянул.
Вот уж не поспоришь.
Я спустился с крыльца. Петри выпрямился на козлах, ожидая распоряжений.
— К Брюхову поедем. Нас высадишь, вернёшься в гостиницу и заберёшь телегу с селитрой. Повезёшь менять на порох, вот бумага.
Я достал полученное у Ракитина предписание и протянул ему. Петри сложил лист и убрал за пазуху.
— Смотреть, как взвешивают, не забывай, — предупредил я. — Счёт проверь, сколько приняли и сколько выдали. Потом обратно в гостиницу езжай. Там нас дождёшься, вместе пойдём крестьян смотреть.
— Понял, барин. А порох куда сгружать?
— В телеге пока оставим. Я вернусь — разберусь.
Петри кивнул и взялся за вожжи. Дмитрий Александрович хмыкнул и полез в карету следом за мной.
— Хозяйственный ты стал, Сашка. Прямо любо смотреть. Мне бы теперь тоже ничего не забыть… Ладно, с тобой поеду. У Брюхова кое-что для похода присмотрю, раз уж всё равно едем.
— Вот и хорошо.
Карета тронулась, а я устроился поудобнее и наконец позволил себе улыбнуться.
Утро, конечно, выдалось скверное. Но день понемногу налаживался.
* * *
Брюхов встретил нас за прилавком.
При виде Сабурова его лицо приобрело выражение осторожной приветливости. Меня же он приветствовал с заметно большим удовольствием, хотя явился я, вообще-то, за деньгами.
— Александр Алексеевич! Вернулись! А я уж думал, надолго в столицах задержитесь. Дмитрий Александрович, моё почтение. Прошу, господа, проходите. Что-нибудь подобрать желаете?
— Желаем, — ответил Сабуров, оглядывая лавку. — Только ты пока Александром Алексеевичем займись, а я посмотрю. Нам в дорогу собираться.
При слове «дорога» Тихон Кузьмич оживился ещё сильнее.
— Это мы с удовольствием. Всё, что потребуется, найдём. Вы только скажите, на сколько человек рассчитывать…
— Доберёмся и до этого, — остановил его я. — Сначала давай о кобурах. Как идут?
— Идут, ваше благородие, идут! Жаловаться грех. Извольте, я сейчас книгу достану, всё покажу. У меня записано: что продано, почём, сколько вам причитается. Всё, как договаривались.
Он выложил на прилавок гроссбух, раскрыл на заложенном листке и развернул ко мне. Я наклонился, разбирая записи, пока Брюхов доставал счёты.
Сабуров отошёл к полкам. За моей спиной что-то негромко звякнуло, затем послышался его голос:
— Тихон Кузьмич, а эти маслёнки у тебя не текут? В прошлый раз я похожую видел — с виду вещь хорошая, а как перевернёшь, всё содержимое в суме.
— Мои не текут, Дмитрий Александрович. Пробка пригнана как следует. Извольте сами проверить.
Счёты защёлкали.
Я провёл пальцем по столбцу, сверил несколько записей. Кобуры продавались. Без прежнего ажиотажа, когда каждый непременно хотел такую же вещь, как у ватажников, но вполне исправно. Пока я ездил по Петербургу, разбирался с церковниками и устраивал тётушку, здесь продолжали шить, продавать и откладывать мою долю.
Очень приятное дело. Особенно та его часть, для которой моего присутствия не требовалось.
Брюхов закончил считать и назвал сумму. Я ещё раз посмотрел в книгу, кивнул. Тихон Кузьмич полез за деньгами.
— Вот, извольте проверить. Серебром, как полагается.
Монеты легли на прилавок. Я пересчитал их, убрал в кошель и поднял голову на оружейника.
— И ещё,