Александр Трубников - Меченый Маршал
Лонгиний поклонялся языческому богу Митре, которого многие легионеры Рима долго путали с Христом, ибо легенда о Митре утверждает, что тот умер и вновь воскрес, подобно Спасителю.
Через много лет, как раз тогда, когда Лонгиний утвердился в своем поместье, кесарь Нерон Агенобарб начал по всей империи преследовать первых христиан. Поэтому Лонгиний сохранил в тайне, что когда он стоял на посту, охраняя место казни, распятый заговорил с ним. Лонгиний пожалел несчастного проповедника и, желая отвлечь того от мучений, стал вести с ним разговор о вере.
Кроме всего прочего, Спаситель признал, что культ Митры не так уж и отличается от его учения, разве что разрешает жертвоприношения. Но тут ничего не поделать, ведь Митра покровитель солдат. В конце концов, он, перед тем как впасть в беспамятство, попросил Лонгиния совершить последнюю жертву в своей жизни, и прервать его мучения на кресте, если они станут невыносимыми.
Последний обращенный Спасителем, Лонгиний, прознал, что в империи повсеместно начали появляться общины последователей Иисуса. Возвратившись по завершении службы в Рим, он не решился вступать в связь с сектой, которую там основали отрекшийся от своего учителя Кифа, самочинно присвоивший себе прозвище Петр, и обращенный гонитель христиан, римский гражданин Савл из Тарса. То, что они проповедовали, было совсем не тем, что Лонгиний услышал от Спасителя в его последние часы.
Вот такое предание Лонгиний перед самой смертью поведал своему сыну, взяв с того клятву, что он также будет хранить его в тайне. Как залог правдивости всего рассказанного, Лонгиний передал своему наследнику гвоздь, который, по его словам, удерживал правое запястье распятого во время казни.
Епископ лангобардской столицы, Павии, прознав о предании рода Солари был ошеломлен, но сохранил благоразумие и не предал сию легенду огласке. Понимая, что в его руках находится тайна, которая дает его диоцезу особые права, и позволяет оспаривать «честь» у Рима с Константинополем, он, будучи человеком тщеславным, вступил в сговор с потомками почившего сеньора Солари и лангобардским правящим домом, герцогами Туринскими.
Епископ принял в дар от дома Солари священный гвоздь, и приказал выковать из него тонкий обруч, который по распоряжению короля был укреплен на короне лангобардов. С тех пор она носит имя Железной короны лангобардских королей.
Монарх, который впервые возложил ее на свою голову, отошел от мерзостного арианства, и стал сторонником римской церкви. Он поклялся перед епископом, что род Солари за свой бесценный дар вечно будет пользоваться покровительством его, и его потомков, и его глава не обязан давать королям присягу. Епископ Павии выступил залогом этой клятвы.
С тех пор имение Солари стало считаться аллодиальным владением, имеющим полный иммунитет. Его сеньор имел собственный рынок и суд, не давал вассальную присягу, не нес военную службу, а также был освобожден от королевских податей и церковной десятины.
Но пришло время, и земли лангобардов завоевал франкский император Карл Великий. Он захватил италийское королевство, сместил лангобардскую знать, и вместо германских герцогств разделил государство по франкскому обычаю на графства. Поместье Солари при этом потеряло независимость, и стало одним из фьефов Милана, хотя согласно обычаю, продолжало жить по Римскому праву.
Но до наших дней, каждый Каролинг, а затем и каждый император Священной римской империи, после элекции в Кельне, следуя для помазания в Рим, непременно прибывает в Павию, где возлагает на себя Железную корону лангобардских королей с даром Лонгиния. И без сего обряда власть его в италийских землях не признается здешними родами, как римскими, так и лангобардскими.
Записи о даре Лонгиния хранились в скриптории кафедрального собора Павии, а после ее разрушения были перенесены в цистерианский монастырь в городе Асти, что построен его светлостью маркграфом Рейнерием де Монферрат, где и сохраняются в тайне.
Сей список сделан с соизволения архиепископа Миланского, по просьбе Великого Магистра ордена Храма, и передан Командору Ордена Храма в Ломбардии, брату Бароцци и Приору Мореи брату де Фо из рук в руки. Да хранит их Господь!
Въехав во двор замка, Дмитрий сразу же почуял неладное. Дворовая челядь вся куда-то пропала, а на входе в дом ему в ноги кинулся рыдающий Ставрос.
— Что? — поняв, за время его отсутствия случилось нечто ужасное, спросил Дмитрий.
— Сир барон, — голос Ставроса был на удивление низок, и дрожал, — роды прошли неудачно, приготовьтесь к самому наихудшему.
Отшвырнув управляющего в сторону, Дмитрий ринулся в спальню Анны. Одним ударом сапога он вышиб засов, и оказался в комнате, полной суетящихся людей. В центре всей этой суеты, на большом столе лежала бледная, словно мраморная статуя, Анна. И если бы Дмитрий не был солдатом и не встречался со смертью так часто за последние пятнадцать лет, то он бы подумал, что она спит.
Дмитрий медленно обвел тяжелым взглядом окружающих. Те, на кого натыкался взгляд, отводили глаза, в которых читался обреченный холуйский страх.
— Что с ней? — спросил он маленького плешивого человечка, руки которого были по локоть запачканы кровью. Ее кровью.
— Morsusdiaboliseu, — крестясь, и испуганно глядя на сеньора, пролепетал лекарь, — нужно звать священника, господин.
— Смертельный укус дьявола? — переспросил Дмитрий, — что это значит? Хотя, теперь все равно. А ребенок?
В ответ донеслось рыдание. Камеристка Анны, не допущенная к родам, все это время ожидала под дверью, и ворвалась в комнату сразу же вслед за ним, плакала навзрыд. Она сжимала в руках корзинку, в которой можно было разглядеть бездыханное тельце.
— Пошли. Все. Вон. — Негромко произнес сир Дмитрий Солари, шевалье де Вази, и присовокупил несколько слов на каком-то шипящем варварском наречии, которого не знал никто из присутствующих.
Лекарь, а за ним повитухи, стараясь держаться подальше от господина, который в одночасье потерял жену и новорожденного ребенка, словно стая крыс, застуканных в погребе, вышмыгнули в дверь.