Владимир Андрейченко - Везунчик (СИ)
Старший группы внимательно оглядел окрестность и громко произнёс:
— Кажись, братва, они ещё сюда не добрались. Так что занимаем позиции и ждём. Мимо не проскочат. У них путь один — через это место. Ну, разве только, слева по болоту рванут. А там — топи. Так что, думаю, в трясину не сунутся. Не роботы же они — без передыху столько пилить, чтобы потом выбрать дорогу потруднее… Ревень, Орг, машины за дальний дом уберите и сидите там как мыши. Пузо с Гошей на другую сторону — к сторожке у дамбы. А мы здесь обустроимся. По местам!
— А может, я с машиной останусь? Гля, скока бежать… — проговорил коренастый толстяк.
— Ты побарагозь мне ещё. Я те жирок спущу быстро! И так уже зеркальной болезнью страдать начал.
— Какой ещё «зеркальной»? — не понял сарказма старшего опешивший Пузо.
Напарник его хохотнул и прокомментировал:
— Пошевели извилиной, Витёк! Тебе скоро в туалете за унитазом зеркало ставить придётся, чтобы ты пипетку свою видел, иначе живот не даст разглядеть такую красоту… Пошли, хватит ныть.
— Вот скажете тоже… — толстяк скорчил обиженную физиономию, махнул рукой и грузно потрусил вслед за товарищем.
— Давай, давай, шевели ягодицами! — не унимался старший, сопровождая бегущих взглядом. — Когда доведёшь организм до состояния гончего пса, тогда и будешь машины охранять! А если ещё раз вякнешь что‑либо подобное, я тебя точно на диету посажу! Охранник хренов…
После того, как топот ног стих, оставшаяся троица вошла в дом. Внутри царили хаос и запустение. Заваленный к стене старый платяной шкаф с покосившейся дверцей, болтающейся на одной петле. Разломанный на три части стул с протёртым до основания сиденьем, лежащий посреди коридора. Остатки разорванной перины, видевшей на своём веку много интересных моментов интимной жизни бывших хозяев. Перекошенная, грубо изготовленная из дерева вешалка для одежды и головных уборов. Висящая на одном гвозде доисторическая гардина с обрывками штор. Поблёкшая и потерявшая начальный цвет детская кукла — голыш, раскинувшая ручки, словно в мольбе о помощи… Мусор и остатки бумажных листков, разбросанные повсеместно. Старые пожелтевшие письма, которые могли бы поведать о целой исторической эпохе, людских страстях и перипетиях жизни… И всё это покрыто толстым слоем серой пыли, испещрённой мелкими следами мышиного племени. Жизнь в этих местах замедлила свой ход, и, вероятно, на очень длительное время, если не сказать — навсегда…
Окинув взглядом внутреннее убранство помещений дома, ненадолго задумавшись, словно уйдя в себя, старший покачал головой, затем резко встряхнулся, поведя плечами, вздохнул и распорядился:
— Сева, со стороны фасада обзор из окон закрывают остатки забора, поэтому ты займёшь позицию на чердаке. Оттуда вид получше. На тебе ответственность — вовремя заметить этих придурков и оповестить всех. Айсман, за тобой тыльная сторона, хотя, думаю, что от поля они вряд ли появятся. Им в открытую идти — не резон. Хитрые, черти! Сколько уже наших парней положили… Впервые такое вижу, чтобы настолько безбашенно совали собственную голову в уже почти затянутую петлю. Крутизну из себя строят. Дурилы… Видать, действительно не все у них дома обитают, если попытались бороться, да ещё и ставить свои условия. Никогда не пойму… хотя, как знать… Вот ты, Айсман, смог бы так поступить, как они?
— Не — е-е… — браток, сопровождая взглядом удаляющуюся спину напарника, шмыгнул носом и широко провёл вдоль ноздрей указательным пальцем. — В любом деле должен быть толк. А какой толк переть буром против силы? Лошары они… Порвём ведь на запчасти! Как пить дать — порвём.
— Хм — м-м… Не сомневался даже в твоём ответе. Ну, да это ты…
— Чё я?.. Ты думаешь, Щапа, я струсил бы?!
— Ша! Остынь, олень! Завёлся, тоже мне… Что бы ты понимал в колбасных обрезках…
— Чё это сразу — олень?..
— Я же сказал — остынь! Небось, с тобой бы такое не произошло… — старший опять задумался ненадолго. — А я вот где‑то им даже завидую. Ведь они свободны в выборе и, вероятно, отдают себе полный отчёт в том, что делают… Ты, вот, сколько зону топтал?
— Трёшник. Но я же сознательно на дело пошёл! Эх, если бы не сканила пацанва тогда, у нас бы всё выгорело. Следак‑то тоже совсем салабон оказался, можно было и не колоться…
— Да я не о том совсем! Что ты всё жаргонизмом мне слух забиваешь? Я о зоне… Вот тебя ей в детстве пугали? Рассказывали о том, что кто‑то «королями» ходит, а кто‑то «шестерит»? Что мужиком надо быть всегда, а иначе можно и под «раздачу» попасть? А то и «опустить» могут…
— А то! С детства по «понятиям» жил…
— Наконец‑то ты соображать начинаешь! Вот я и спрашиваю тебя: а оно тебе надо было — по «понятиям» жить? Гробить часть своей жизни? А почему бы не вести себя так, как большинство людей? Что хорошего в зоне?
— Ну, ты спросил, Щапа…
— Во — о-от! Видишь, ты задумался. А я тебе скажу так: не сознательно ты в зону попал. Просто понял, что заработать можно и без особых усилий. Грабануть ларёк — не большое дело, тут ума великого не надо… А по статье загремел не случайно. Это факт! Обстоятельства так сложились. Не продумано у вас было всё с самого начала, засветились где‑то. Да и не с теми связался, раз на малом прокололся. А вот они не зону, а Зону… Слышь, как звучит? ЗОНУ топчут совершенно сознательно! В Ней по «понятиям» не поживёшь, у Неё они свои — отличные от человеческих, причём, Она постоянно их изменяет на свой лад. Часто не успеваешь среагировать, глядишь, а ты уже запчастями по округе раскидан… Все об этом знают, и не все так жить захотят. Большинство просто побоится. А эти дурики живут, рискуют ежесекундно, гробятся, гибнут пачками, но упорно продолжают ходить в поисках своего счастья… Сознательно, понимаешь?! Поэтому я и размышляю над их действиями. Что это — пафос или чётко продуманный план? Они ведь не против группы пошли, они против сложившихся устоев тараном попёрли! Против системы! Сознательно! Вот и хочу понять: что ими движет — упрямство или уверенность? — Щапа вновь задумался ненадолго, а затем продолжил: — Я с подобным уже сталкивался… Возможно, это нам стоило бы отступить. Зона не раз уже порождала уникумов, Она знает, что делает, и в чём‑то я Ей верю…
— Да ты чё, офонарел? — Айсман недоумённо смотрел на старшего. — Струсил, да?
— Цыц, фраер! Оборзел, что ли? Гонор поуйми, а то я быстро тебе напомню, кто в доме хозяин… — глаза Щапы метали молнии и громы. — Не зарывайся и не дерзи… Впрочем… я сам виноват. Не в том месте задумался и философию развёл. Да и не с той публикой… Иди, давай, займи место у окна, да не высовывайся сильно. Искоса поглядывай, а то ведь сталкерня — народ ушлый да бывалый, мигом прочухают, что засада их ждёт. Слышь, Сева! Ну что там у тебя? Не уснул ещё?