Михаил Белозёров - Атомный век

— Пойду я!

— Дурилка я картонная! — вдруг воскликнул Гаврилов. — Одного не учёл, вам ведь больше поверят, чем мне, если что…

— Что если что?.. — с подозрением спросил Берзалов.

— Ну если… я погибну…

Белый шрам под ухом побелел у прапорщика ещё больше.

— В смысле?..

— Ну что не испугался… не сбежал… не предал… не ушёл…

— Куда — а-а?.. — с ещё большим подозрением спросил Берзалов.

— Ну — у-у… — помялся Гаврилов, — к «дубам», например…

— Знаете что… товарищ старший прапорщик… — начал заводиться Берзалов, цедя слова сквозь зубы. — Вашу — у-у Машу — у-у!.. В благородство играете?.. Приказываю… Вашу — у-у Машу — у-у!.. Моя машина идёт первой! Исключительно добровольцы! Если через час не подадим знака, уходите по маршруту и действуете самостоятельно в соответствии с планом. А когда вернётесь к нашим, доложите командованию все обстоятельства. Я ещё записку напишу на всякий пожарный, чтобы никто не сомневался в вашей честности и порядочности! Я уже не говорю о долге! Дату поставлю и время! Вашу — у-у Машу — у-у!..

— Зачем?.. — оторопело удивился Гаврилов.

— Так надо, — твёрдо сказал Берзалов, хотя совсем не испытывал этой самой твёрдости, а как всегда, страшно сомневался. — Записку вручите командованию, чтобы к вам не было претензий.

— Роман Георгиевич… — попробовал было возразить Гаврилов.

Но Берзалов его оборвал:

— Всё! Федор Дмитриевич — ч-ч… Всё! Идите готовьте экипаж.

— Есть готовить экипаж, — расстроено поднялся и козырнул Гаврилов.

И вот тогда‑то Берзалов понял, что перегнул палку, что прапорщик ни в чём его не подозревает: ни в трусости, ни в слабости, потому что на лице у него было написано такое огорчение и разочарование, которые никак подделать невозможно. «Хороший ты мужик, — едва не расчувствовался Берзалов, — очень хороший, но всё равно я пойду первым, и баста!»

Потом он, всё ещё страшно расстроенный, потопал в соседний дом к бывшим рабам, которых обогрели и накормили от живота и которые всё ещё спали, как и Кец, без задних ног, разбудил Протасова и сказал:

— Мы сейчас уходим. Взять вас не можем. Но я вас прошу дойти до наших и передать донесение. Здесь вам пути два дня. Еду и оружие мы вам дадим. А на словах скажете, что мы вошли в квантор, ну… в этот туннель, — объяснил он, заметив, что Протасов его не понял. — Ну и расскажете, что да как. Я здесь всё изложи… — он протянул лейтенанту пакет.

— Как же мы дойдём?.. — огорчённо спросил Протасов, намекая на свою хромоту.

— Филатов!.. Померанцев!.. — крикнул Берзалов.

— Здесь мы! — оба появились, словно только и ждали, когда их позовут.

— Ну что?.. — таинственно спросил Берзалов.

— Нашли «ниву — шевроле». Побитая, он ездить можно, — по — деловому доложили они.

— Заправили?..

— Так точно, под завязку. И две канистры запаски.

— Ну вот, — будничным голосом сказал Берзалов, поднимаясь, — транспорт у вас есть. Приедете к нашим, там вас подлечат. Лейтенант, держи карту с маршрутом. Никуда не отклоняйтесь. Двигайтесь на север, в бассейне между реками Сосна и Дон. Ночуйте исключительно в поле. Да собственно, у вас одна ночевка‑то и будет. А если поспешите, то и без неё обойдётесь. Берегитесь волков. Города объезжайте, них могут быть ловушки. Помните, что ваше главная цель — связь! Перед заставой в Ефремово дадите ракеты: две красные и одну зелёную.

— Две красные, одну зелёную, — погасшим голосом ответил лейтенант Протасов.

Накануне вечером он долго упрашивал Берзалова взять его с собой.

— Я три раза бежал. Меня ловили. На третий раз сухожилие перерезали. Убежать невозможно. Здесь надо знать ходы и выходы, то есть эти самые, как вы называете, кванторы.

— Ты пойми… — терпеливо, как больному, возражал Берзалов. — Вояка сейчас из тебя с такой ногой — вообще никакой. На тебя ветер подует, ты упадёшь.

И действительно, лицо у лейтенанта выражало крайнюю степень усталости. Казалось, толкни его, и он улетит, как лист на ветру.

— Ну и что?.. — твердил лейтенант. — Зато я злой…

— Мы тоже злые. Я бы ещё понял, если бы вы что‑то знали об этих таинственных кванторах. Но вы ведь ни сном, ни духом?..

— Ну да… — уныло соглашался Протасов. — Не буду врать. В туннель никто из нас не попадал. Секретов «дубов» мы не знаем.

— И ребята твои тоже не в лучшей форме, — приводил следующий аргумент Берзалов. — Один слесарь из Сосновки, второй — комбайнёр из Кацапетовки. Какие вы бойцы? Больные насквозь. Свалитесь, возись с вами.

— А мальчишка?.. А собака?.. — с болезненной надеждой цеплялся Протасов, опираясь на самодельный костыль.

— Мальчишку мы бросить не могли, — объяснял Берзалов. — Мальчишка, считай, от верной смерти спасён. Ну а пёс — это его друг.

— Понятно… — уныло соглашался Протасов и смотрел на Берзалова просящими глазами.

Боялся он чего‑то и пах горелой резиной — потерянной душой, в общем, перспективы у него в жизни были самые что ни на есть ужасные. Берзалов просто дальше не заглядывал — страшно было, поэтому, собственно, и не брал лейтенанта с собой. В какой‑то момент ему стало его жалко, но он пересилил себя. Авось выживет, подумал он. Но с нами ему не по пути. С нами одни неприятности.

Если судьбу других он ещё мог предугадать, то в отношении собственной персоны у него была полная темень. Не видел он свою жизнь. Даже не представлял её. Не было у него таких талантов.

— Всё! — говорил он в десятый раз. — Всё, лейтенант… вопрос решён! Будет у тебя ещё время для подвига, будет, поверь мне, время такое. Потом спасибо скажешь. — И подумал, не объяснять же, что мы живём в атомный век, в котором на долю военных выпали все тяготы и лишения. И никуда от этого не денешься, даже если очень захочешь, разве что в «дубы» записаться? А ты, лейтенант, своё ещё хлебнёшь, потому что ты правильный человек, всё понимаешь и отлынивать от долга не будешь. Не будешь ведь? И с надеждой глядел на него — понял или нет?

— Да… — обернулся, уходя, Протасов, — «дубы» бронепоезда ждали.

— Како — о-ой бронепоезд?.. — безмерно удивился Берзалов, и от злости у него аж скулы свело.

Воистину мир полон неожиданностей. Это тебе не в окопе сидеть, подумал он сердито, испытывая самые негативные чувства и по отношению и к этому лейтенанту, и в отношении самой жизни в этот самый чёртов атомный век.

— Да болтали… — лейтенант Протасов кивнул в сторону оврага, где покоились «дубы».

Осуждает он нас, что ли? — едва не взвился Берзалов. Удивлению его не было предела. Но он не стал обострять вопрос — не ко времени, да и какая, к чёрту, разница, что думает лейтенант о своих бывших хозяевах, лишь бы доставил донесение. Если он нас осуждает, подумал Берзалов, то значит, мало горя хлебал, а если наивный — то дурак, потому что не бывает всеобщей справедливости ни при каком строе.