Вадим Михальчук - Черная пустошь

Все это были запахи смерти, знакомой мне. Мы принимали такую смерть как данность. Деревья вырастают из крохотного семечка, потом едва заметной слабой травинкой тянутся к солнцу, покрываясь твердеющей от года к году корой, деревья растут, стареют, гниют внутри и постепенно умирают. Так и сейры – родятся, учатся ходить, учатся смотреть на мир, после того, как прорежутся глаза, учатся жить, охотиться, растут, заводят детей, любят, стареют и умирают. Две вещи наиболее естественны в нашем мире – рождение и смерть.

Смерть на охоте, смерть от старости или случайности – это смерть, с которой я мог бы смириться. Но смерть, которой пахло на том месте, где падали землю мои братья и сестры, не была естественной. Эта смерть пахла железом. Мы знали запахи железа, потому что старики водили нас, когда-то молодых и глупых, на втором году жизни, к застывшим навечно мертвым вещам в глубине Леса и говорили: «Так пахнут тени и мысли существ, создавших первых сейров. Так пахнут враги, с которыми сражались первые сейры.» Они показывали нам острые подобия когтей и пронзающие дерево с легкостью молнии железные палки и говорили: «Так пахнет оружие древних существ, с которыми воевали наши предки. Это называется – „железо“ , это называется – „металл“. Запомните этот запах, запомните, как отвратителен этот запах, как омерзителен его вкус на языке…»

Я вспоминал слова нашего наставника, с омерзением чувствуя запах железа повсюду. Железом пахли кровоточащие смолой раны на деревьях, железом воняло из маленьких и больших ям, из которых с ужасным грохотом взлетала земля. К запахам железа примешивались резкие тошнотворные запахи, незнакомые мне.

Я полз от дерева к дереву, приближаясь к опушке леса. Я видел, как двуногие уносили тела моих сородичей куда-то по направлению к Башне. Я посмотрел в сторону Башни и не поверил своим глазам: с южной стороны Пустоши я увидел три огромных металлических холма, поражавших мой взгляд резкими острыми гранями. Из этих холмов, очевидно, полых внутри, выходили чужаки и что-то тащили в передних лапах. Какое-то время я смотрел на них, удивляясь, как же им не тяжело все время ходить на задних лапах, но потом понял, что они – прямостоячие. Их было много и больше всего они напоминали мне муравьев, снующих вокруг муравейника.

Я отвлекся от зрелища двуногих, мечущихся по Пустоши, и продолжил наблюдение за теми двуногими в полосатых зелено-черных шкурах, которые убирали тела моих сородичей. Чужаки, стоявшие впереди тех, которые носили тела, держали в передних лапах железные палки, подобные тем, которые извергали в нас огонь. Чужаков было много и я лежал, притаившись за деревом, чтобы они не заметили меня. Нас разделяло двадцать моих прыжков, я отчетливо видел их морды, лишенные волос, их маленькие глаза, их лапы, лишенные когтей, и думал, что неудивительно, что такие слабые и никчемные создания используют колдовской огонь и пламя, чтобы убивать.

Я чувствовал их запахи и удивлялся, что они не чуют меня. Я нарочно подобрался как можно ближе, я лежал под деревом на самом краю леса, но они не чуяли меня. Я еще раз внимательно осмотрел их морды; то, что больше всего у них походило на нос, было размером с большой желудь. Я чувствовал, что некоторые чужаки боятся чего-то, запах страха ни с чем нельзя спутать.

Запах страха состоит наполовину из запаха пота и собственно запаха страха, его испускают особые железы, у каждого живого существа свои. У каждого существа запах страха пахнет по-разному, это потому, что у каждого свой запах пота, но запах собственно страха одинаков для всех.

Я видел, с каким отвращением они носят то, что еще недавно было живой плотью моих родичей, и ярость переполняла меня. Мне хотелось выскочить на них из спасительной тени, увидеть ужас в их маленьких глазах, с размаху опрокинуть на землю, ощущая, как когти входят в чужое ненавистное мясо, вонзить зубы в податливое горло и рвануть что есть силы. Меня останавливал только негромкий шепоток моего воспаленного разума, шепчущий мне, что меня, скорее всего, убьют еще до того, как я успею добежать до первого из чужаков. Я вспомнил, что Мерл стоял от двуногих в сорока прыжках, когда они убили его, и смог заставить себя не поддаться безрассудству.

Я посмотрел в глаза чужака, стоявшего впереди всех, но он не заметил меня. Ведь я лежал в тени, без малейшего движения и был для него не более, чем тенью. Ветер дул от меня к двуногим, это могло бы стоить мне жизни, если бы за мной охотились существа, подобные сейрам, но чужаки не чуяли моего запаха. Это вселяло в меня надежду на то, что мы сможем отомстить двуногим – у них было слабое обоняние и слабое зрение. Я шевельнул лапой в траве. Сухой прошлогодний лист раскрошился под моей лапой. Даже первогодок услышал бы подобный звук с расстояния не то что в сорок прыжков, а всех семидесяти, но чужаки не слышали меня.

Чужаки наконец отошли за металлическую паутину. Я сосредоточил свое внимание на муравейнике двуногих, и заметил, что они опутали металлической паутиной большое пространство внутри Пустоши. Паутина кольцом опоясала Пустошь, многочисленные металлические нити уходили от внешних кругов паутины к Башне. Черные толстые металлические змеи выходили из стен башни и бежали к металлическим кустам, натыканным вокруг башни. Во всей этой мешанине паутинок, металлических змей и кустов была какая-то странная закономерность, система.

Ведь только на первый взгляд муравейник выглядит бесформенной кучей, а внутри него – планомерность входов, выходов, переходов, тоннелей. И улей кажется случайной мешаниной из жвачки и слюны пчел, но присмотревшись, замечаешь завораживающую глаз структуру и неподвластный логике порядок. Паук плетет свою сеть по законам и привычкам своего паучьего племени, привычке, передающейся из поколения к поколению, его сеть тоже имеет свой порядок и структуру.

Но только осы, пчелы и муравьи – всего-навсего дети коллективного разума, они умны благодаря наследию своего рода. Мы же, сейры, создания, руководствующиеся разумом и опытом предков, передающихся не через кровь, а через наглядное обучение и уроки наставников. Мы – разумны, а насекомые – рабы своего племени, лишенные собственной воли, подчиняющиеся законам, заложенным в них еще до рождения.

Лежа в густой траве в тени спасительного дерева, я чувствовал, как солнце медленно подходит к зениту и размышлял над тем, можно ли считать пришельцев разумными существами. Я наблюдал, как они суетятся в окружении железа и отвратительно пахнущих шкур, чувствовал запахи железа, и много незнакомых запахов. Ветер переменился и теперь дул ко мне от «муравейника». Втянув ноздрями воздух, я почуял знакомые запахи: запахи травоядных – их испражнения содержали плохо переваренную траву, как у всех крупных травоядных животных, запахи незнакомых птиц, изредка до меня доносились крики их самцов, пронзительные и переливистые, похожие на луговых куропаток во время их брачных игр. Это было хорошо – на Пустоши не росла трава, значит, скоро травоядные захотят есть. Может быть, за своими животными придут и двуногие.