Дмитрий Хоменко - Единственный принцип - 2
Вот и сейчас, оставив епископа Бруно наедине с философскими мыслями и кровожадными желаниями, Олли отправился в родной Билен. Туда же из разных стран направлялись и тринадцать сенаторов, преисполненных чувства собственной значимости. Официальным поводом для сбора было предполагаемое убийство Генриха Вильштока и связанные с ним дальнейшие действия ордена. На самом же деле сенаторы считали необходимым быть в одном месте на случай, если покушение окажется неудачным. Они сделали все возможное, чтобы отвести от себя подозрения, но прекрасно осознавали, какую важную роль в подобных делах может сыграть его величество случай. Но ни один из них даже подумать не мог, что сам уже стал заложником этого случая. Наемные убийцы были посланы от имени короля Фердинанда и именно его имя должны были назвать, если бы попали в руки Генриха. Подвох же состоял в том, что в случае удачного завершения порученного им дела, наемники должны были немедля прибыть в заброшенный монастырь святого Франциска, укрывшийся от людских глаз в живописных горах Билена. По роковому для сенаторов стечению обстоятельств убийство Вильштока не состоялось, а название монастыря заинтересовало Генриха гораздо сильнее, чем имя заказчика. Вот его то вместо наемников и увидели перед собой руководители могущественного ордена, в один миг превратившиеся из вершителей судеб в никчемных пленников. Когда же они узнали, чего хочет Генрих, то от ужаса все как один потеряли дар речи.
С помощью изощренных непрекращающихся пыток люди Вильштока вернули им способность говорить, но желаемого не добились. Сходившие с ума от невыносимой боли сенаторы ни в какую не хотели расставаться с таинственными символами абсолютной власти. Даже смерть не заставила их открыться. Одни встречали ее молча и с достоинством, другие до последнего молили Генриха о пощаде и громко взывали к милосердию своего неведомого избранного брата, умоляя его отдать проклятые реликвии, если уж ему не удалось защитить остальных от страшной участи. Волею судьбы Леона Борга казнили последним. Пока палач набрасывал ему на шею петлю, он беззвучно смеялся. Глядя, как принимают смерть его многолетние соратники, Борг сделал самое замечательное за всю свою долгую жизнь открытие, — он понял, что среди тринадцати сенаторов, на протяжении стольких лет упивавшихся своей властью, нет избранного и, самое главное, никогда не было. Именно Леон Борг был первым среди них, будучи наравне с другими уверенным, что он всего лишь второй, которому никогда не быть избранным. Старик мысленно аплодировал Посреднику, когда земля ушла у него из–под ног. Ирония судьбы… Даже в самый последний момент старик мог спасти свою жизнь, обменяв ее на Скулду. Но так и не изжитое до конца тщеславие, получив неожиданную сатисфакцию, напрочь вытеснило из его головы мысль о спасении. Дальнейшее существование в этом мире потеряло для Борга всякий смысл, — он достиг своей вершины.
— Они получили от жизни все, на что могли рассчитывать, и заплатили за это соответствующую цену, — сказал Олли, обращаясь к измученной лошади, доставившей его на своем горбу в горный монастырь. — Такова жизнь. Они были забавными ребятами. Сколько уверенности и достоинства в них было. Я бы сказал, даже величия. И сколь никчемны основания для всего этого. Иллюзия, всего лишь иллюзия…
Лошадь, то ли соглашаясь с ним, то ли радуясь избавлению от тяжелой ноши, громко фыркнула и принялась за вытоптанную и политую кровью траву. Олли тем временем тяжело опустился на каменные ступени и с грустью наблюдал за тем, как стервятники раскачивают изуродованные трупы. Пресытившись подобным зрелищем, толстяк стал всматриваться в лесную чащу, из которой он сам не так давно выбрался. Прошло совсем немного времени, и он увидел того, кого ждал.
— А вот и наш юный друг, — произнес вслух Олли и тут же изобразил на своем лице привычную добродушную улыбку, хотя приближавшийся человек и не мог еще ее видеть.
Это был Захарий, в отчаянии не придумавший ничего лучше, как вернуться на место кровавой расправы. Да и не оставалось ему ничего другого. Не покинь бывший монах лагерь Вильштока, его сейчас, может быть, и не было бы уже в живых. Слишком неудачно все для него складывалось. И для Генриха тоже.
Вильшток расправился со своими загадочными врагами, но так и не получил обещанного Захарием. Местонахождение Скулды также осталось неизвестным. Этого было вполне достаточно, чтобы призвать неудачливого «советника» к ответу. Так бы все и было, если бы не более важные проблемы, навалившиеся на Генриха из–за его авантюрных действий. На встречу армии графа уже спешили галанийские войска, намеревавшиеся отомстить за вторжение в вассальные государства. А в родных краях молча наблюдал за происходящим его собственный сюзерен Фердинанд. И то, и другое не сулило Генриху ничего хорошего. Все, что ему оставалось в сложившейся ситуации, — это драться, драться за свою собственную жизнь и надеяться на чудо.
Захарий тоже надеялся на чудо. Он все еще надеялся найти таинственные реликвии, наделяющие их обладателя абсолютной властью. И Вильшток ему уже ничем помочь не мог, скорее наоборот. Если бы бывший монах не был уверен в их существовании, то уже, пожалуй, опустил бы руки. А так, ощущение близости цели придавало ему дополнительные силы и заставляло продолжать поиски. То, что никто из казненных сенаторов не отдал реликвию и не попытался ею воспользоваться, по мнению молодого человека, вовсе не означало, что среди них не было избранного. Возможно, застигнутый врасплох, он просто не успел воспользоваться своей властью. В таком случае, реликвия спрятана где–то в монастыре, и Захарию стоило без свидетелей обыскать там все еще раз самым тщательным образом. Рассчитывал он и на помощь Гонзы, давно не показывавшегося ему на глаза. Как–то не хотелось верить, что гном махнул на это дело рукой и смирился с потерей своего человека. Захарий предполагал, что Гонза встретит его в горном монастыре и после привычных грубостей и издевательств подскажет, что делать дальше. Но вместо арлема он увидел незнакомого толстяка, игравшего роль самого счастливого человека на свете.
Когда Захарий подошел к незнакомцу, тот радостно приветствовал его и, ни на мгновение не умолкая, начал нести какую–то чушь, сопровождавшуюся идиотскими кривляньями и ужимками. Устроенное им шутовское представление на фоне изуродованных трупов и мрачных древних строений начало раздражать молодого человека. Дикое желание избавиться от полоумного незнакомца становилось все сильнее, но в тот момент, когда рука Захария уже потянулась к кинжалу, в словах толстяка неожиданно появился смысл. И значимость услышанного заставила бывшего монаха остолбенеть, изумленно уставившись на незнакомца. Время от времени Захарий словно завороженный бессвязно отвечал на вопросы собеседника и смиренно ждал неминуемой развязки. Под маской клоуна скрывался безжалостный хищник, решивший поиграть со своей жертвой. Он знал о Захарие все, и история жизни бывшего монаха в его изложении больше всего напоминала прощальную речь над телом усопшего. Толстяк не забыл упомянуть даже Гонзу, осудив того за потакание необдуманным желаниям молодого человека и цинично возведя в ранг главного виновника гибели сенаторов ордена. При этом он с пафосом указывал на болтающихся висельников и даже выдавил несколько лицемерных слезинок из своих хитрых, спрятавшихся за жирными щеками глазенок. Потом толстяк приступил к извращенной шутовской проповеди о смысле жизни, а Захарий каждую произнесенную им скабрезную шутку воспринимал как предвестницу последнего смертельного удара. Но то, что произошло на самом деле, едва не лишило Захария рассудка. Толстяк, тяжело вздыхая и горько проклиная все человеческие пороки, вдруг заговорил о той непосильной ноше, которую возлагает на себя обладатель абсолютной власти. Потом он на какое–то время умолк и уставился Захарию прямо в глаза с таким видом, будто надеялся увидеть в них понимание и раскаяние. Но, вероятно, так и не увидев в застывшем взгляде бывшего монаха ничего кроме страха, толстяк махнул рукой и «сдался» сам. Вскоре Захарию стало известно имя избранного и то, как его найти.