Дмитрий Хоменко - Единственный принцип - 2

А внутри Олли продолжал жаловаться на свою жизнь, теперь уже двум узникам: «племяннице» Скулде и Отто Визару. Не найдя у них сочувствия, толстяк решил проявить сие похвальное качество сам, участливо поинтересовавшись состоянием здоровья Визара. Ни Скулда, ни сам раненый не удосужились ответить Демелю, но тот и сам видел, что Отто, несмотря на неподходящие для лечения условия, начал поправляться. Безрезультатно сменив еще несколько раз тему своих разглагольствований и не забыв с таким же успехом поинтересоваться нуждами узников, Олли в очередной раз шумно выдохнул воздух и покинул камеру. На обратном пути стражник отметил изменения в поведении толстяка, — теперь он был воплощением задумчивости. Обратил на это внимание и епископ Бруно, успевший появиться в замке и дожидавшийся Демеля в гостиной.

— Как там наши гости? — поинтересовался священник.

Демель оставил его вопрос без ответа, задав вместо этого свой.

— Вас никто не видел?

— Если вы о короле, то я с ним удачно разминулся в ближайшем отсюда городке.

— Это хорошо. Сейчас, когда все снова налаживается, нам лишние проблемы не нужны, — пребывая в задумчивом состоянии, заметил толстяк. Потом он будто вспомнил вопрос епископа и счел нужным с опозданием на него ответить. — Визар поправляется. Думаю, не без помощи Скулды. Хотя это теперь и не имеет большого значения, — Борг сумел уговорить короля.

— А разве без его согласия нельзя было обойтись? — недовольно поинтересовался Бруно, испытывающий к молодому монарху не меньшую антипатию, чем тот к нему. Только выказав свое недовольство, он перешел к приятной для него стороне дела. — Надо бы поспешить, пока Вильшток не добрался до сенаторов.

— Понимаю ваше беспокойство за жизнь руководителей ордена и смею заверить, что наши люди сделают все возможное, чтобы остановить Генриха прежде, чем он до них доберется, — Демель даже не пытался скрыть свой сарказм по поводу заботливости епископа. Он ничуть не сомневался, что тот был бы не против, если бы кто–то из сенаторов освободил свое место. Бруно принадлежал к тому распространенному типу людей, которые позарятся на медную монету, даже когда их карманы доверху набиты золотом.

Епископ прекрасно понял намек толстяка и неизвестно зачем попытался убедить того в обратном.

— А может, мы зря переживаем. Может, Вильшток ничего не знает об ордене, и просто решил позлить Фердинанда. Не настолько же он глуп, чтобы напасть на каноническое княжество, да еще и под протекторатом Галании.

— Будем надеяться, — поддержал ход его мыслей Демель, сопроводив в этот раз свои слова еще и ехидной ухмылкой.

Бруно не мог дальше делать вид, что не замечает издевок собеседника и бросил на него злой взгляд. Иногда манеры Олли приводили епископа в бешенство. Будь у него реальная возможность избавиться от этого жирного борова, он бы непременно ею воспользовался и уже давно. Но, увы, это было совершенно невозможно. Скорее, следовало беспокоиться о том, чтобы толстяк не вычеркнул из списка игроков самого Бруно. Именно это существенное обстоятельство и помогало восстанавливать гармонию в отношениях Бруно и Демеля, без которой никак нельзя было обойтись в их совместных делах. К делам Бруно и вернулся. Точнее, он снова вернулся к своей навязчивой идее, преследовавшей его с того самого момента, когда он познакомился со Скулдой. Епископ испытывал безграничную ненависть к молодой женщине. Бруно никак не мог принять тот факт, что этой полуграмотной крестьянке доступно понимание таких вещей, которые он сам не смог осознать за всю свою долгую жизнь. Для него она олицетворяла собой тот таинственный мир, о существовании которого он знал и при большом желании даже мог прикоснуться к нему, но никогда не смог бы стать частицей его. Только смерть Скулды, причем мучительная и обязательно в его присутствии могла вернуть епископу ни с чем несравнимое ощущение превосходства над каждым живым существом в этом до омерзения убогом мире.

— А что будем делать с нашими пленниками? Похоже, теперь они нам больше не нужны, — спросил Бруно и с надеждой посмотрел в глаза Олли, тем самым окончательно восстановив привычное настроение толстяка.

— Бруно, вы разве не знаете, что сладости всегда подают на десерт. Я вот не уверен, что, насытившись самым вкусным для вас блюдом, вы не станете воротить нос от всего остального, — ответил ему Олли, сопроводив свои слова звонким смехом.

Епископ собрался было снова обидеться, и Демель поспешил перейти на серьезный тон.

— Не стоит торопиться. Такой козырь на руках никогда не помешает.

— Может быть, вы и правы, — нехотя согласился с ним Бруно, но тут же не сдержался и воскликнул. — Но, черт побери, почему все так сложно? Где логика и в чем смысл происходящего?

Лицо Олли растеклось в безобразно широкой улыбке, а глаза скрылись за пеленой блаженства. Потом он громко хрюкнул словно пресытившийся боров и приступил к своему излюбленному занятию, смакуя каждое сказанное слово и запивая законченные фразы коктейлем из самых противоречивых чувств, отражавшихся на лице собеседника.

— Стремитесь к гармонии, дорогой Бруно. Во всем… Относитесь как можно проще к тому, что кажется слишком сложным для понимания. Может быть, это просто игра, сложная, но зато очень занимательная. Смиритесь с тем, что не всегда правила устанавливаете вы. Довольствуйтесь тем, что они вам известны. Что касается логики, то, возможно, в осознании абсолютной алогичности всего, что связано с человеком, и состоит ее высшее предназначение. И не стоит во всем искать какой–то смысл. Он, конечно, есть. Всегда есть. Но не всегда его необходимо познать, чтобы добиться желаемого. Желаемого именно вами. Задавая вопросы, нужно всегда быть готовым получить на них ответ. Если нет уверенности, лучше остановиться на достигнутом. Кто знает, может быть вместо еще одной ступени к вершине на вашем пути окажется пропасть…

Олли никогда и никуда не спешил. Он всегда появлялся вовремя и к месту и точно также исчезал, не задерживаясь ни на одно лишнее мгновение. Время и пространство для него были понятиями столь же относительными, как и все остальное в человеческой жизни, как и сама человеческая жизнь. Он лучше кого бы то ни было знал, что время и расстояние не имеют ни малейшего значения, если ты знаешь, чего хочешь и как этого достичь. А если ты при этом еще и устанавливаешь правила игры, то на всякие там «смысл, логику и сложности» можно просто плевать. Привилегия устанавливать правила, — вот в чем состоит смысл и логика человеческих устремлений. Но одновременно, это и самое недосягаемое из всех человеческих желаний. Даже если кому–то кажется, что он достиг вершины могущества и стал властелином мира, это еще не значит, что кто–то неведомый, исполненный презрения и отвращения, не дергает его самого за нити, словно грубо слепленную деревянную марионетку. Олли знал это лучше кого бы то ни было, потому что он сам и устанавливал правила. Но об этом не задумывались ни Борг, ни Бруно, ни другие члены ордена Ормуса, слепо полагавшиеся на свою избранность. Жизнерадостный толстяк и не думал опускать их на грешную землю. Он предпочитал просто играть с ними, то изображая собачью преданность, то пичкая всякого рода «откровениями». Олли мог себе позволить подобное, потому что он был единственным, кто знал истинный смысл всего происходящего.