Андрей Стригин - Тайная каста Ассенизаторов

Вроде, что-то блестит на стенке гаража. Приближаюсь, пристально вглядываюсь в пятно. Боже! Гараж забрызган кровавыми ошмётками, а вокруг разбросаны человеческие останки.

Беру палку, с отвращением переворачиваю, слипшуюся от крови, оторванную голову. Зрелище жуткое. Глаза открыты, но нет в них уже того "масляного" взгляда, в них навсегда застыл дикий ужас. На гладком камне сиротливо лежит скромный букетик цветов. Долго не могу прийти в себя. Стою, словно под гипнозом.

— А, что ты тут делаешь? — слышу приветливый голос.

Волосы хотят встать дыбом, резко оборачиваюсь. На меня улыбаясь, смотрит та девушка, из троллейбуса.

— Это ты сделала? — пытаюсь погасить в теле крупную дрожь.

— Пришлось, — потупила свой взор.

— Надо было просто в милицию заявить, а не так жестоко, — моя душа буквально взорвалась.

— Странный ты какой-то, — невероятно удивляется она. — Причём тут милиция? Ну, сидел он пару раз за изнасилование, убийство не доказали. А, последний раз, вообще, досрочно освободили, за хорошее поведение. И, что дальше? Продолжать жить ему?

В тупике от её слов. Привык верить в закон, неотвратимость наказания. Хотя, с несправедливостью сталкивался постоянно. И, как это ни парадоксально, больше со стороны власти.

— Пойдём отсюда.

— Действительно, что тут уже делать? — соглашается девушка. Идёт рядом и пышет от неё горячая энергия. Она не до конца преобразовалась в человека. Вокруг неё вьётся, призрачный контур питбуля.

— Звать тебя как? — оборачиваюсь к своей необычной спутнице.

— Рита.

— Учишься?

— СПИ закончила, факультет автоматизации систем управления.

— Нравится специальность?

— Нет. Просто куда-то надо было поступать, а в Севастополе лишь один институт, а в другой город папа не пустил. Переживает за меня, — откровенно говорит девушка.

— Знал бы папа кто ты, — усмехаюсь я.

— Он знает. Он тоже оборотень.

— О, как? Тогда чего боится?

— На нас тоже охотятся. Это ещё со времён инквизиции, Воины Иеговы.

— Так, вроде, они за бога, против всякого рода насильников должны выступать, — непонятно мне.

Рита весело смеётся:- Ты знаешь, где самый большой процент педофилов? В их среде! В Ватикане вообще разрешены браки, чуть ли не с двенадцатилетними девочками. Сколько смертей и искалеченных судеб по этому поводу было. Я больше, чем уверена, наступит время, вообще станут практиковаться однополые браки, а по улицам будут шествовать демонстрации извращенцев.

— До этого не дойдёт, — содрогнулся я. — Пока живём в СССР, этого не допустят.

— Угу, пока живём в стране Советской, — хмыкает Рита. — Папа говорит, СССР развалится, и к нам непрерывным потоком хлынут "западные ценности".

— Что за бред! Советский Союз будет стоять вечно, — не верю я. — А, что он ещё говорит? — всё же интересуюсь я.

— Война начнётся, с Кавказом. Поезда под откос будут пускать, города бомбить.

— Фантазёр, твой папа, — откровенно смеюсь я.

Рита нахмурилась, смотрит недоброжелательно. Судя по всему, отец для неё авторитет.

— Ты меня извини, конечно, но, всё будет иначе. Я, вот, в армии служу. Так у нас самая настоящая дружба народов. У меня друзья, один аварец, другой кореец.

— Ты не показатель, — резко заявляет девушка. Видно ей ещё обидно за своего папу.

— Поживём, увидим, — не хочу с ней спорить.

— Поживём, увидим, — со вздохом соглашается она. — А вы в Севастополе недавно?

— Вроде, нет. Родился здесь.

— Странно. Ни разу о вас не слышала.

— А, что, много таких как мы?

— В Севастополе я, отец, да Дарьюшка. Вот вы ещё появились. Только не пойму, вроде Ассенизаторы, в тоже время, на оборотней не похожи. А вдруг вы дикие? — в её глазах всплывает ужас.

— И дикие есть? — удивляюсь я, а Рита успокаивается.

— Слышала о них, но не встречалась. Они никому не служат. Ни добру, ни злу. Дикие. Послушай, а пойдём, с отцом тебя познакомлю!

— Поздно уже. Ночью, к девушке.

— Не бери в голову, для нас ночь, что день.

— А мать как к этому отнесётся?

— Её нет. Погибла.

— Извини.

— Ничего. Это давно было, даже лица не помню.

— Что ж, пойдём. Только телефон у вас есть?

— Конечно.

— Матери надо позвонить, наверное, опять переживает. Далеко живёте?

— На Вакуленчука, у гастронома.

— Так мы соседи, это совсем близко от меня. Мой дом рядом с детским садиком.

— Там моя бабушка живёт, на первом этаже. Правда, её окна ниже уровня земли.

— Бабушка? А почему не вместе живёте?

— Дарьюшка не хочет, к тому же, она там район убирает.

— Её Дарьей звать? — что-то кольнуло мне память.

— Нет, Дарьюшкой, — мягко поправляет меня девушка. Очевидно, любит её.

Спускаемся в балку, где-то в стороне мой институт, построен на отшибе, к нему ведёт длинная дорога. Её прозвали "Дорогой жизни", зимой по ней разгоняется студёный ветер, набирает силу и, лупит со всей дури в институтские корпуса и общежития, вымораживая всё тепло.

Помню, занимались в аудиториях, трёх сотках, так, прямо внутри, у двери, наметало не хилый сугробчик, многочисленные щели не задерживали снег. И ничего, надевали перчатки и писали лекции. Студенты, народ закалённый!

— В балках нельзя ничего строить и жить, — хмурится Рита.

— Почему? — искренне удивляюсь я.

— Из них бьёт отрицательная энергия. По преданиям, даже колдуны не рискуют жить внутри их, а лишь на склонах, по чуть, чуть вбирая эту энергию. Если взять сразу, можно сгореть.

— Ну, то ж, предания, — улыбаюсь я.

— Как сказать, наши предки очень серьёзно относились к постройке своих домов.

— А ещё кошку выпускали, чтоб определить, благое место или нет, — шучу я.

— Да, и кошку, — соглашается Рита. — Приметы на пустом месте не вырастают. В принципе, это своеобразная магия. Вот ты, плюёшь три раза через левое плечо, когда дорогу перебегает чёрная кошка?

— Плюю, — смеюсь я, — так это просто традиция. Как-то, перед экзаменами мне дорогу пробежало четыре чёрных кота, получил четыре балла. На каждого кота по баллу. Жаль, что пятого не было, так бы пять получил.

Рита весело смеётся:- Я кошек люблю и чёрных и белых. У Дарьюшки такой классный чёрный кот живёт, гладишь его, даже искры испускает, холённый, большой, важный.

Так в разговорах незаметно подходим к подъезду.

— Вот, мы и пришли, — поднимаемся на пятый этаж, звонит в дверь.

Дверь открывается, на меня смотрит крепкий, с несильной проседью на висках, мужчина. Испытующий взгляд сменяется на понимающий. Кивает мне, заходим, протягивает руку:- Вадим Петрович, — представляется он.