Теперь ты в армии - Алексей Урусов

Так что приведением помещений к «гостевому виду» мы занялись сразу, как только прозвучала команда «Подъём!». В целом казарма была новой, и большого труда не требовала. Другое дело — кубрик: мы же в нём жили и превратить его в первозданный идеальный вид требовало немало трудов. Если обычно мы кровати и полосы на синих байковых одеялах равняли с помощью шнурка, то сегодня для этого использовалась нитка. Как утверждали сержанты, это позволяет избежать ухода прямой линии в два миллиметра на десяти метрах кроватей. Но перед тем, как ровнять кровати и полосы, каждый матрос с помощью специальных узких досок «отбил» края у постели, превратив заправленную кровать в плоский «кирпич» с прямыми углами. Я с кирпичами был знаком на гражданке и могу уверено, сказать, что кирпичи, выпускавшиеся на моих заводах — это какое-то кривобокое недоразумение, по сравнению с моей кроватью в это субботнее утро. Я, как и все, старался изо всех сил, и даже, наверное, больше других — повод для «высочайшего визита» возник после того, как меня собирались поколотить. И хотя я в этой ситуации был пострадавшей стороной, а виновник был из роты изгнан, молодым сослуживцам было удобнее считать, что я тоже «немножко виноватый», так как в этом случае можно было побурчать на кого-то находящегося поблизости, и не бояться, что пожелавшему поделиться своими флюидами с коллективом, «прилетит» от сержантов.

Наконец, дневальный, стоящий на тумбочке, схватил зазвеневшую телефонную трубку и через три секунды проорал: — Дежурный по части сообщил, что командир полка гвардии полковник Осипов Яков Янович вышел из штаба и держит курс на нашу казарму! За ним в кильватере ещё пять офицеров!

Практически без перерыва, в абсолютно звенящей, скованной ужасом тишине, раздался голос капитана Трегубенко: — Рота, стройся!

Мы засуетились, выстраиваясь на «взлётке» и поправляя форму друг другу; что удивительно: даже сержанты, собственными руками заправляли нас и одёргивали, чтобы мы выглядели «как морские волки».

Буквально через две минуты, когда открылась входная дверь, Трегубенко подал команду: — Рота, смирнаааа! Равнение на праваааа!

И молодцеватым шагом направился к командиру.

Приняв доклад, командир полка, с рукой у фуражки, прошёл к середине строя и поздоровался: — Здравствуйте морпехи-гвардейцы!

— Здрамжеламтовгварполковник! — одним словом гаркнули мы так, что люстры закачались.

— Вольно! — командир опускает руку. По этой команде мы имеем право расслабить одну ногу, но все стоят, как и стояли — грудь колесом, глаза навыкате, выражение лица лихое и придурковатое. Причём, правильной стойке нас учили с первого дня службы, а вот правильному выражению лица — последние два дня. Хотя, как утверждали сержанты, некоторым особенно напрягаться не пришлось — у них от природы такие лица: их и в морпехи взяли исключительно за такие физиономии.

— Пройдёмте, Илья Владиславович, — обращается полковник к командиру роты, — посмотрим казарму.

— Есть, — чётко козыряет капитан Трегубенко, не покупаясь на «Илью Владиславовича». Делегация идёт по «взлётке», заглядывая во все помещения, минут пять находится в кубрике и появляется оттуда.

Поравнявшись со строем, командир роты, из-за спины полковника подаёт команду: — Матрос Первозванов, выйти из строя!

Выхожу на два шага, поворачиваюсь. Жду. Всё! Началось!!!

Полковник Осипов останавливается напротив меня, оглядывает с головы до ног, всматривается в глаза и негромко произносит: — Представьтесь!

Глубоко вдыхаю и одним словом на выдохе выдаю: — МатросПервозвановАндрейАндреевичСтрелокУчебнойРотыВторогоГвардейскогоПолкаМорскойПехотыСевастопольскойГвардейскойДивизииКраснознамённогоЧерноморскогофлота, — скороговоркой, но отчётливо тараторю я.

Выслушав и посмотрев на меня ещё несколько секунд, командир полка поворачивается к капитану Трегубенко и произносит: — Добро. Остальных!

Командир роты начинает перечислять фамилии сержантов, которые тоже выходят из строя и замирают. А я ничего понять не могу — сержанты из разных взводов; не те, с которыми я дрался. Их-то за что?

— Зачитать приказ, — ровным, почти равнодушным голосом подаёт команду Осипов.

Стоящий рядом с ним старший лейтенант в обуви, начищенной до зеркального блеска, в которой реально бликуют, пытаясь отразиться, потолок и кусок люстры, начинает читать: — Приказ! Командира части… О присвоении очередных званий! За достигнутые успехи… присвоить звание «старшина» старшему сержанту… Звание «старший сержант» сержантам… Звание «сержант» младшим сержантам…

Соображаю: для меня должен быть другой приказ. Лишь бы из полка не списали в какой-нибудь автобат, или вообще — в военные строители! Кроме драки, у меня других косяков не было, и раз сержанта-виновника из полка не выгнали, то и мне наказание не должно быть тяжёлым.

Приказ зачитывается с паузами, командир полка каждому сержанту вручает погоны и жмёт руку. Магическим зрением вижу, что Осипов спокоен, но это ни о чём не говорит: командиру любого военного полка нужно иметь толстую шкуру; если будешь нервничать из-за каждой выходки подчинённых, через месяц окажешься в психушхе. А уж командиру морпеховского полка шкуру нужно иметь ещё в три раза толще, потому как сержанты говорили, что в морскую пехоту попадают те, кто не попал в цирк или в тюрьму; и с таким контингентом постоянная нервотрёпка и седые волосы гарантированы.

— Звание «младший сержант» матросу Первозванову Андрею Андреевичу, стрелку учебной роты… Командир части полковник Осипов! — дочитывает приказ старлей в зеркальной обуви и с хлопком закрывает папку.

Мозги прокручивают звучащие слова. Но прокручивают их как-то медленно, как будто я Страшила из «Изумрудного города»: стараясь соотнести мои ожидания и действительность, которые вот ни разу не коррелируют.

— Поздравляю, товарищ младший сержант! — командир полка довольно сильно пожимает мне правую руку, вкладывает погоны в левую.

Я вскидываю руку к фуражке и растерянно-обрадовано хриплю: — Служу Отечеству и государю-императору.

Значит, в тыл не спишут!

Москва. Дом графов Гефтов.

Николай Артурович Гефт и Артур присели в кресла «на дорожку». Вчерашний день после прилёта прошёл у них в долгой прогулке по столице — Николай Артурович показывал свои памятные места; Артур — свои. И отец и сын рассказывали забавные истории из своей жизни; отец показал «любимую скамейку» в парке, где они предпочитали сидеть на прогулках с мамой ещё до того, как решили пожениться. Сильная половина семьи Гефтов шутили, улыбались, попили кофе в небольшом ресторанчике. И всё было бы здорово, если бы не мысль, периодически возникавшая в мозгу у Артура: — Завтра что — последний день моей жизни? Всё ведь только началось. Жить так интересно и необычно, у меня столько планов и идей. Я ещё ничего сделать не успел — детство только закончилось. Неужели все, кто умирают юными, так же не могут понять этой несправедливости? Или нет в этом несправедливости?

Задумчиво посидев в кресле, отец первым поднялся: — Машина пришла, отвезёт до Кремля. Пошли. Помни: спина всегда, что