Алексей Гравицкий - Аномальные каникулы

Леся собрала миски, ополоснула, сложила на траву в тамбуре и полезла в палатку.

— Спокойной ночи, — сказала, снимая кроссовки. — Наташ, ты идешь?

— Мне в туалет надо, — тихо поделилась Казарезова и просительно посмотрела на Ворожцова: — Проводишь?

Сверкнули в темноте глаза Тимура. Победно сверкнули, будто он только что выиграл крупное сражение. Ворожцов вздохнул, поднялся и кивнул.

— Конечно.

— Только ты вперед иди, — шепнула Наташка, чтобы услышал только он. — Я боюсь.

Ворожцов молча побрел к кустам. Оставлять Тимура с Лесей ему не хотелось, но не бросать же напуганную девчонку одну в темном лесу. Наташка тихонько шлепала сзади. Даже шаги ее стали какими-то подавленными, притихшими, сломленными. Ворожцов зашел за деревья, остановился перед кустами. Включил налобный фонарик, посветил. На всякий случай поводил из стороны в сторону наладонником. Чисто.

Кивнул Наташке:

— Давай.

Казарезова шагнула к кустам, расстегнула пуговицу, замялась. Посмотрела на Ворожцова с мольбой в глазах.

— Только ты не уходи, пожалуйста.

— Не уйду, — пообещал Ворожцов.

Наташка сделала пару шагов, присела. Вжикнула молния. Ворожцов отвернулся, лишая девчонку источника света.

— Посвети, — мгновенно донеслось от кустов.

Стараясь не смотреть, Ворожцов повернул голову.

Куда бы глаза спрятать. А Сергуня, наверное, сейчас бы пялился. Хотя если б не Сергуня, Наташке проводник не понадобился бы.

Снова чиркнула молния. Зашуршало. Ворожцов открыл глаза, только теперь сообразив, что зажмурился от греха подальше.

— Все?

Наташка кивнула.

— Тогда идем.

Стараясь не смотреть на Казарезову, он зашагал к костру. Но Наташка, словно нарываясь на неловкость, догнала, схватила под руку с таким остервенением, с каким тонущий цепляется за соломинку.

У костра никого не было. Из одной палатки доносилось сопение Мазилы. Из другой — тихое перешептывание. Чертов Тимур все-таки увязался за Лесей. Что он ей там сейчас втирает, на что подговаривает? Чего хочет?

Кровь застучала в висках. Ворожцов сел возле костра и опустил голову на руки. Наташка как приклеенная опустилась рядом. Только сейчас он заметил, что ее трясет. То ли замерзла, то ли нервы совсем сдали.

— Обними меня, — попросила она едва слышно.

В первый момент ему показалось, что ослышался. Ворожцов посмотрел на Наташу. Та подалась к нему, в глазах бурлило что-то безнадежное. Ему стало страшно.

— Слышишь? — добавила Наташка чуть громче.

Ворожцов неловко раскинул руки, обнял. Она прижалась к нему всем телом. Подалась вперед. Он не понял, скорее, почувствовал, что тянется для поцелуя. Тянется, ждет ответа. От него. От Ворожцова. А он…

Он думал о том, что происходит сейчас там, в палатке. О том, что шепчет Тимур Лесе.

Поцелуй вышел неуклюжий. Совсем не такой, какого ждала Наташка. Ворожцов прижал ее крепче к себе, лишая возможности повторить попытку. Наташа затихла. Какое-то время сидела тихо, как мышь. Потом спросила совершенно отчетливо и трезво, словно не было того безумия, которое терзало ее весь день:

— Мы ведь все так… как Сережа?

— Нет, — помотал головой Ворожцов, чувствуя, что сам до конца не верит тому, что говорит. — Нет, все будет хорошо. Мы доберемся, куда планировали, и выйдем из Зоны.

— Неужели твой брат не мог поближе экспериментировать?

— Аппарат надо было настроить на аномалию, — попытался объяснить Ворожцов то, что сам не совсем понимал. — Где аномалию нашли, там и настроили.

— Безумие какое-то, — пробормотала Наташка, вызывая в его памяти образы из прошлого…

— …безумие какое-то, — качает головой Лешка Эпштейн.

Лешка — старинный друг брата. Павел учился с ним в школе, потом в институте. Лешку выперли с четвертого курса за неуспеваемость. Но он всем говорит, что сам ушел. Отчасти это правда — если бы Лешка захотел, мог бы восстановиться. Но гордость взыграла, и он ушел, сказав, что не желает иметь ничего общего с теоретиками, рассусоливающими на ровном месте и не знающими, о чем говорят.

Павел говорит, что это ребячество. Ворожцов верит брату, но гордая поза Лешки подкупает и вызывает уважение.

На выпады Лешки Павел не отвечает.

— Это дурь, Пашик, — продолжает поддевать Эпштейн. Павел терпеть не может, когда его называют Пашиком, Лешка это знает и дразнит целенаправленно. — Полная дурь. Павел Ворожцов и его научный руководитель кабинетный червяк Василий Александрович Иванченко попрутся в зону отчуждения проверять свои теоретические выкладки.

— Ну да, — поддается брат, задетый за живое. — Профессор Иванченко, конечно, ни черта не знает. Потому он и профессор. То ли дело недоучка Эпштейн. Он все знает уже по факту фамилии.

Вообще Павел не антисемит. Но когда Лешка достает его своими подначками, брат вспоминает про еврейские корни приятеля и начинает по ним топтаться. Лешка не обижается. Наоборот, веселится еще больше, чувствуя, что загнал Павла в угол. И это правда. Потому что, если у брата есть другие аргументы, он даже шуток на тему жидов не отпускает.

— Давай-давай, — забавляется Эпштейн. Рожа у него хитрая, усмешка гадкая. — Обижай бедного еврея. Весь мир тысячи лет обижает, так чего бы господину Ворожцову не присоединиться.

— Вас, евреев, иметь — только болт тупить, — огрызается Павел и, спохватившись, смотрит на Ворожцова. — А ты чего тут сидишь, уши развесил? — набрасывается Павел на младшего брата, чтобы компенсировать собственную вину.

— Оставь пацана в покое, — вступается за младшего Эпштейн и поворачивается к нему, игнорируя негодование Павла. — Слушай меня, — говорит он Ворожцову. — Никогда не связывайся с современной наукой. Ученые — это те, которые практики-естествоиспытатели. А всякие профессора, что по кабинетам сидят, определения вводят и диссертации строчат, — это пустышки. Графоманы от науки, занимающиеся наукой ради науки. Как они могут о чем-то судить, если этого чего-то ни в глаза не видели, ни в руках не держали.

Ворожцов кивает. Павел злится. Лешка Эпштейн, наверное, имеет право так говорить. В институте он учился, хоть и не окончил. Но поступил сам, с первого раза, без блата и подношений. И первые два года учился на «отлично». Потом пошли спецпредметы, практика, и Лешка как с цепи сорвался. В итоге вылетел, бросил все, сменил специальность и начал мотаться по всему СНГ, привязываясь правдами и неправдами к различным экспедициям: от археологических до геологоразведочных.

— Ты сейчас о чем, провокатор иудейский? — бесится Павел. — У нас есть прибор. Это наша разработка. Практическая, между прочим. А про аномалию нам из лаборатории, которая их изучает, подробные выкладки прислали.

— Прибор ваш испытаний не проходил и ни фига не работает, — продолжает дразнить Эпштейн, услыхав про иудея.