Владимир Кусакин - Все равно!

Чтоб тебя! А у меня вопросы были. Хотел по человечески расспросить, а он вон как!

— Не виноват я, он первый начал. — утешил себя.

Двое осталось.

— Зря они тоже не пришли.

Собрал вещи, погрузил на моих лошадок и пошли. Недаром местные сюда не ходят. Пусть с этим учёные разбираются, если интересно.

Не хотят лошадки идти в темноте, умные животные. Пришлось пошарить в рюкзаках. Из одного выудил полотенце, из другого рубаху, а в ней пистолет, очень интересная штуковина. Только недавно вошедший в серию HK-UCP, калибр 4.5, я порылся ещё, ага, вот и он! Глушитель. Титановый цилиндр с камерами ловушками внутри. И кто же это у нас такой умный? Проверил магазин, двух патронов не хватает, а всего восемнадцать. А я всё удивляюсь. Эти кретины избегались за мной по тайге, а неуловимый убийца и носа не кажет. Почему?

Не потому что он такой умный, а потому что я такой идиот. Купился на ментовское удостоверение и форму проводника. Занервничал он, после того как Таша пропала, залил туалет водой, потому что не помнил, за что своими руками хватался.

Ай да Федя! И рюкзак не хотел отдавать. Только не думал он, что мы тут же и разойдёмся. Издёргался наверное весь. Ничего Федя, подожди! Наташу только жалко. Мы с ней вместе поспрашиваем нашего Фёдора. Я представил как она отрывает ему голову, и на сердце стало легче. Одной лошадке голову рубахой обвязал, другой полотенцем, так и пошли. А то они за свои глаза боялись.

Надо быстрее закончить с этими, и к туристам. Как бы что не случилось.

Я стал подгонять лошадок, стараясь побыстрее, лучше к полудню попасть на каменные осыпи в горах, Там они меня и встретят! Или я встречу их…

Я занял хорошую позицию на горе за камнями, имея в виду единственную тропинку, просматривающуюся почти на километр. Устроился хорошо. Вспомнил как на первом году в армии, я мечтал о такой работе — лежать в засаде. И чем дольше, тем лучше. Нехорошее чувство росло с каждым часом. Пробовал поговорить с ней. Не отозвалась. Никто за мной не гнался. Меня забыли.

Бедные лошадки стояли некормленые, на камнях.

— Потерпите немножко, — уговаривал я их, — скоро у вас будет много-много вкусной травки.

Они косились на меня влажными печальными глазами, и кажется не верили.

В конце-концов они меня уговорили, и мы быстрыми шагами пошли спускаться в долину. Когда стемнело, я стреножил их, чтобы далеко не убежали, а сам залез на дерево, на всякий случай. Времени впереди много, можно пораскинуть тем что у меня осталось.

Федя! Если этот скот задумал идти по моим следам, и вляпался в ловушку устроенную моими преследователями? А теперь ведёт их к туристам? Они сыграют роль заложников при разговоре со мной, или приманки, если я окажусь достаточно глупым, и попрусь в лагерь даже не проверившись.

У меня волосы встали дыбом. Потом улеглись. Ничего они им не сделают, пока не получат меня, или мой труп. Но они опередили меня на несколько часов, допустим на пять, и до рассвета ещё шесть семь часов. Значит всего двенадцать. Всё не в мою пользу. Надо идти к реке. А там видно будет. Опять же, не переоценил ли я своих коллег? Они то где?

— В Караганде! — ответил сам себе. И понял. Зачем им бегать за мной по тайге, если можно перекрыть все подходы к месту где упал самолёт?

— М-м-м, разумно. — сказала Она, как всегда появляясь ниоткуда.

— А зачем мне туда идти? — с надеждой, что она скажет: — Конечно не ходи! — спросил я.

— Тебе надо найти себя. — почти прошептала она, и у меня побежала морозная волна.

Я это знал. Конечно пойду! Пусть они хоть полк пригонят. Потому что они меня не тронут, пока я не покажу им место, где спрятана пластинка светлого, похожего на золото металла.

— Как ты себя чувствуешь перед последним прыжком?

— Последний для меня?

— Последний для них, глупыш! — я почувствовал как она улыбнулась.

— А если …?

— Я всегда буду с тобой!

— И там тоже?

— Особенно там.

Я повернулся на другой бок, и чуть не упал с ветки.

— Может мне спуститься и доспать внизу? — спросил проверяя, был ли это сон?

Она не ответила. Может и сон. Или как?

Под утро пришла лошадка. Стала хрупать над самым ухом, и ещё вздыхать.

Что-то вроде: — Надоел ты нам, Жека. Мы домой хотим!

— Уйди! — сказал я, — Не мешай спать. Скоро уже домой.

Она радостная ускакала.

С паршивой овцы хоть шерсти клок, применительно к товарищу Фельдману.

Я не ожидал многого от нашей беседы, и надо сказать не разочаровался. Информации было с гулькин нос. Как и предполагалось. Формулы и расчёты мне были не нужны, а благодарное человечество обойдётся.

Пластину действительно распилили на шесть частей. Две находились в Москве, одна в Краснодаре, понятно что одна в Гамбурге, а про остальные он не знал.

Про Москву и Краснодар герр доктор узнал чисто эмпирически, из разговора с курьером, который возил документы входящие и исходящие. Лаборатории вели исследование физики кристаллического тела, коей и оказалась эта пластина. Вернее не так. Если вы приклеите на стекло алмазную пластинку, то это и будет оно. Только вот здесь клея нет. Одно целое, а из за этого ещё непонятней.

Кристалл и антропоморфная структура. Как собака с кошкой. Кристалл каким-то образом делает информацию доступной, но они пока научились путём снятия одного кольца, только лишать людей памяти. Москва пошла в этом отношении дальше, оно и понятно, там количество умников на квадратный метр в сто раз выше чем в Занзибаре на тысячу километров. Теперь их зомби выполняют приказы записанные через компьютер, прямо в мозг.

И одуряющее количество информации, но нечитабельной.

Вопрос: Что делать с господином доктором?

Ответ: Не знаю.

Послать его в развивающуюся страну, под присмотр тамошней резидентуры, как тех двух, что я оприходовал на взлётной полосе? Но этим занимались Араб и Али. У меня нет ни адресов, ни связи. Кстати, надо разобраться с тем что оставил Араб. Я никак не мог заставить себя засесть за бумаги. Договариваюсь сам с собой: — Как только, так сразу.

— Объявляется приговор! — сказал я, голосом судебного заседателя. — Именем Российской Федерации, Фельдман Я.Х …, какие-то неприличные у вас инициалы, вы не находите? Поступает в полное владение …, имя мы опускаем ввиду секретности. В качестве наказания он приговаривается к частичному стиранию памяти, а именно двух последних лет, включая сегодняшний день.

Должно быть он давно ждал ужасную и мучительную смерть. Выражение радости было весьма уместным в создавшейся ситуации.