Владимир Кусакин - Все равно!

— Дойче зольдатен, унд официрен, унд зондеркоманден, нихт капитулирен!

Жалеть её будем? Жалость кончилась со смертью Оли, и моих стариков-учителей.

А она сигареты держит на отлёт, дураку ясно, всё упаковано. В смысле алкаши собрались и бакланят на всю деревню.

Тот что в дверях, стойку поменял, лёгкими шажками к нам направился. Это он прав. Привычкам изменять нельзя, не в духе традиций, а следовательно подозрительно.

— Гутен абенд, фрау Марта!

— Гутен абенд, доктор Фельдман. Как у вас день прошёл?

— Спасибо, дражайшая, так себе. Не зайти ли нам внутрь?

— Ах, спасибо вам за приглашение, вы такой галантный кавалер! Только припозднилась я, ещё постирать и погладить надо.

— Не смею задерживать, уважаемая! Увидимся как-нибудь вечером?

— Хи-хи, ха-ха! Как вы несносны, герр Фельдман.

— Для вас Питер, дорогая Марта!

Он ушла. Довольная. А с этим герром мы в дверях столкнулись. Мазнул он глазами по моей фотокарточке и отвернулся. И то правда, что на меня смотреть?

Физиономия в салате с майонезом, на голове капустный лист, а винищем разит!

Я ещё рот открыл и язык высунул, чтобы быть как все.

А хозяин ему уже с кухни столик тащит.

— Присаживайтесь, герр доктор!

Всё это на немецком конечно, и мне не слышно, да ещё и не понимаю, но гарантирую, попал в десятку! В смысле всё так и было.

Через полчаса, обеспокоенный моим исчезновением хозяин, вместе с герром Фельдманом нашли меня под стеной в коматозном состоянии.

Мой бумажник валялся рядом.

— Сколько он остался вам должен, герр Шлоссер?

— Сущие пустяки, герр доктор. Что-то около двух тысяч.

— Однако, герр Шлоссер! Не много ли? Впрочем, вот ваши две тысячи, и давайте посмотрим сколько осталось. А то нас могут обвинить в бандитизме.

Посчитайте сами, а то у меня глаза в сумерках нехороши.

— Восемнадцать тысяч!

— Богатый турист?

— Он называл какой-то испанский город…

— Уж не баскский ли он террорист, ради всего святого?

— С этих испанцев станется.

— Пожалуй, герр Шлоссер, я смогу дать ему приют на эту ночь.

— Не смею возражать!

— Тогда до завтра, герр Шлоссер.

— Ауфвидерзеен, герр доктор!

Фельдман поднял меня с земли, и поволок в закрома, куда я так сильно хотел попасть. Он затащил меня в комнату и бросил на софу. По пути, я облевал ему весь рукав, и он побежал в ванную.

Вернулся через минуту, и получил пепельницей по голове, не очень сильно, чтобы не дёргался. Я усадил его на стул и связал. Даже рот затыкать не стал. В этом каземате кричи, не кричи, всё равно никто не услышит.

— Was machen Sie? — спросил он, собравшись с мыслями. (Что вы делаете?)

— Заткнись и слушай! — ответил я на русском.

Страх метнулся в его глазах. Понял, понял скотина!

— Nicht verstehen! (Не понимаю)

— Не понимаешь значит? Ну, как хочешь!

У меня не было сомнений что это он, и тем не менее я решил подстраховаться.

Следующая комната была кабинет. На стеллажах книги по физике, и портрет Эйнштейна. На столе саквояж, а в нём … Как неосторожно! Рама сварная, из лёгкого металла, и пластина, как её описывал Араб. Источника питания нет, а излучатель закрыт крышкой. Значит он работает? Посчитал количество колец-резонаторов. Только шесть. Араб говорил о семи, ошибся? Надо будет спросить.

Ярость рванула сердце. Их нет, а эта гнида жива!

Взял саквояж, пошёл назад.

— Это что?

Молчит.

Зажал рукой нос и рот. Пальцем надавил на глаз, что-то лопнуло и потекло. Я отёр руку о его пиджак.

— Без одного глаза жить можно. — сказал я, — без двух тоже, только зачем?

— Почему? Почему вы это сделали? — спросил он визгливым голосом, размазывая слёзы на оставшемся глазу, до второго он боялся дотронуться.

— Это у меня новый метод обучения русскому языку. — объяснил я, — Запоминается легче! Будем говорить? Вижу что согласен. Что это?

— Генератор.

— Какой генератор? Я что, через слово тебе должен по глазу выдавливать? У тебя всего один остался!!! — заорал я страшным голосом.

Со стула закапало. И правда, испугался.

— Генератор стирания памяти.

— Вот теперь всё понятно, продолжай.

— Что продолжать?

Я ударил его по месту где раньше был глаз. Противно конечно. Слизь висела на левой стороне его лица.

— Подумай… — и пошёл мыть руки. Как Понтий Пилат.

Пока умывался, в ушах звучал голос, это Она транслировала с какого-то собрания или товарищеского суда, я не разобрался.

— Это не наши методы, товарищи! Это неприкрытый фашизм, который свил гнездо под сводами нашего …

Я вернулся.

— Фамилия, имя, отчество?-

— Фельдман Яков Хаимович.

— Он же?

— Питер Фельдман.

— Давно здесь?

— С 1991.

— Вот и начни с девяносто первого…

Да-а, это голубизна! Я поднял брезент на котором спал, и стал скатывать в рулон, потом прижал его к себе, чтобы компактней был, и получил страшный удар в грудь. Прямо в серединку попал, несмотря на ночное время!

Лежу не дышу, глаза скосил по направлению к ногам, откуда выстрел был.

Ничего не видно! Брезент горбом на мне, мешает. Хотел скинуть, но в это время ещё две пули зарылись в него. Что же он гад думает? Что у меня живот такой?!

Стал руками лапать по сторонам. Должно где-то здесь ружьё лежать, да и автомат опять же…

— Не шевелись! — говорит Она, — Вот он!

Тут я его и увидел. В ночной прицел я бесформенным кулем кажусь на фоне полупогасшего костра, но три пули это серьёзно, поэтому и идёт, не очень сторожится. И язык этот голубой. Обложили, гады!

А он заинтересовался, что это такое светится, любопытный попался. Решил его автоматом своим потрогать, раз уж я признаков жизни не подаю. Сунул он его в голубизну, которая ко мне подбиралась, и стоит озадаченный с одним прикладом в руке. Быстренько ноги поджал и поднимаюсь. А он остолбенел и не двигается. Я к нему сзади зашёл.

— Не стой, — говорю, — а то и тебя сожрут!

Оглянулся, лицо бледное в темноте, да ещё синим отливает, хотя я думаю, у меня не лучше.

— Ты кто?

Я голос на октаву ниже и завыл, как в пионерском лагере ночью.

— Я бог Вака-Вака! Пошли со мной! — и руку протягиваю.

Видимо здорово его в пионерском лагере напугали, подпрыгнул он, и как бросится!

Только со страху в другую сторону побежал, прямо в голубизну. И растворился.

Чтоб тебя! А у меня вопросы были. Хотел по человечески расспросить, а он вон как!

— Не виноват я, он первый начал. — утешил себя.

Двое осталось.

— Зря они тоже не пришли.