"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов
Марга прочла это дважды.
— Длинно.
— Это должность.
— Это у Отта должность. У меня ты ешь. — Она постучала карандашом по листу. — И ешь ты, между прочим, как двое.
— Я ношу воду.
— Вот и написал бы: воду ношу. Короче и понятнее.
Кессельроде посмотрел на неё сверху вниз, потому что был выше на голову и приучен смотреть так с рождения. Потом взял карандаш и приписал под своей строкой: «воду ношу». Строчка вышла кривая, потому что места уже не было.
Полгода назад он бы за такое вызвал её на дуэль, а сейчас взял и дописал, и дому Сол это, положим, ничего не стоило.
Сарн подошёл, когда очередь поредела.
Он вытер ладони о фартук, хотя глина на них не оттиралась годами, взял карандаш и написал «Сарн». Одно слово, и всё.
Марга поглядела на слово и спрашивать ничего не стала: ей и надо было имя.
— Заслонку у тебя ведёт, — сказал Сарн, отдавая карандаш. — К зачётам дымить начнёт. Вечером поправлю.
За спиной у Айры грохнуло: Тобб уронил оба камня.
— Заслонка не виновата, — сказал он.
Сарн повернулся к нему не сразу и без всякого выражения.
— Заслонка вещь честная. — По голосу слышно было, что говорит он это не первый год и не второй. — Её не закрепи, она и пойдёт. Виноват, кто не закрепил, а не она. Я всегда говорил и говорить буду.
— Знаю.
— Что знаешь?
— Что честная. — Сарн вытер ладонь о фартук. — Её ведёт не сама. Её ведёт косяк. Косяк и поправлю.
Тобб открыл рот, потом закрыл.
За полтора года Айра ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь спорил с ним про заслонку, — и не потому, что боялись, а потому, что до заслонки в академии не было дела никому, кроме него. Он оборонял её один, годами, от обвинений, которых никто не выдвигал. А теперь пришёл печник, поглядел и сказал, что она честная, — и обвинителей у Тобба не осталось совсем.
— Во-от, — сказал он наконец, и большего достоинства в этом дворе за зиму не выказывал никто. — Об чём и толкую.
— Камни, — сказала Марга, не поднимая головы от листа.
Тобб пошёл собирать камни, а Сарн ушёл к Корпусу, потому что в Корпусе к вечеру всегда что-нибудь остывало. Айра поглядела ему вслед, а потом на его строку, и подумала, что вот так, выходит, можно: одно слово, и никто не спросил, чьё оно и откуда.
А потом к листу подошла Тилла.
Она осталась в академии с той ночи, когда её привезли уликой. Везти её было некуда. За перевозом стоял дом, записанный по всем бумагам на женщину, умершую восемь лет назад, а печь в том доме сложил человек, который теперь топил здешние. Марга поселила её при поварне, не спрашивая, и Тилла с тех пор ходила по двору с узлом в руке, тем же самым, на два узла: восемь лет она держала его так, чтобы взять не глядя, и отвыкать не собиралась.
Она встала у косяка и посмотрела на лист.
— Я мёртвая, — сказала Тилла.
— Знаю.
— Восемь лет.
— И это знаю. — Марга протянула карандаш. — Ты ешь?
— Ем.
— Ну.
Тилла взяла карандаш и подержала его в пальцах, не примериваясь. Потом переложила узел в левую руку, потому что писать с узлом было неудобно, и вдруг поставила его на землю. Просто поставила, у ног, и он остался стоять.
И написала: «Тилла».
Ровным почерком, выученным, тем самым, каким в серой башне надписывают каталоги: буква к букве, с наклоном. Айра увидела эту строку от поленницы и почему-то отвернулась.
— Хочу, чтобы было записано, — сказала Тилла. Не Марге. Листу. — Восемь лет меня нигде не записывали. Ни в одну бумагу. Я думала, привыкла.
— И как?
— Не привыкла.
Марга сняла с полки миску, налила и поставила на приступку, не в руки, а на приступку: так у неё ели все, кто ест в дверях. Тилла села тут же, у косяка, с миской на коленях, а узел так и остался стоять на земле, в двух шагах, сам по себе.
Айра посмотрела на этот узел дольше, чем собиралась.
Карандашей за этот день сменилось три.
Первый пропал в третьем часу, и пропал не таинственно, а нагло: Марга отвернулась к котлу, обернулась обратно, а карандаша на гвозде нет. Верёвочка, на которой он висел, была перекушена чисто и аккуратно, без всякой спешки.
— Ага, — сказала Марга.
Двор оживился: двор такое любил.
Второй карандаш Марга привязала бечёвкой, толстой, посылочной, в три оборота вокруг гвоздя. Он прожил до четвёртого часа: бечёвку не перекусили, а распустили по волокну и оставили висеть кисточкой. Тевр из этого немедленно сделал вывод, что кто-то тут не только вор, но и, простите за выражение, мастер.
Третий карандаш Марга просто выдавала из рук в руки.
— Не отдам, — объявила она. — Пиши при мне и клади сюда. Кто уронит — сам полезет.
Нтаров видели двое. Тобб сказал, что видел одного и он был большой. Первокурсник Клинка — что троих, причём один стоял на другом. К вечеру во дворе говорили, что их шестеро и что они вынесли из кладовых бочку.
Скарб на бочку сказал только: «Бочка на месте», — и вернулся к своей стене.
К пятому часу третий карандаш был ещё жив, а лист исписался до половины, и на кухонном крыльце сложилась, вообще-то, вторая очередь: из тех, кто уже расписался и пришёл поглядеть, как расписываются другие.
Отт явился с листом. Встал так, чтобы видеть оба сразу, свой на отлёте и Маргин на гвозде, и некоторое время сверял, и Айра могла бы поклясться, что у него шевелились губы.
— Не сходится, — сказал он наконец. — У меня по довольствию все четыре курса и вся служба.
— И не сойдётся. — Марга не обернулась. — Твои по казарме, и едят они по курсу, я их поимённо не считаю. У меня на листе те, кому ты довольствия не выписываешь. Это другой счёт.
— Два счёта на одну академию.
— Так на неё и