Андрей Попов - Солнечное затмение

   Абсолютная тьма стала наконец осязаемой, слегка придавливающей его к сырой перине.

   Смрадный запах, обитающий в их палатке, вызывал легкую тошноту. К нему никак невозможно было привыкнуть. Антонов потрогал свои глаза и словно не почувствовал их. На душе стало тошно до невыносимости. Они уже несколько месяцев жили в беспроглядном мраке и, если и имели возможность что-либо видеть, то только во сне.

   -- Здесь кто-нибудь есть? -- Александр задал вопрос в окружающий его вакуум и не дождался ответа. -- Эй, кто-нибудь!

   С поляны донесся приглушенный голос Джона:

   -- Чего орешь? Я вот орехов немного понасобирал.

   Вайклер вылез из палатки, вытянул вперед руки, закрыл глаза и медленно пошел на голос.

   -- Джон! Ты где?

   -- Здесь я, здесь... Согласись, глисты в чьей-нибудь заднице, и то лучше живут. Они хоть изредка вылазят на белый свет.

   -- Ладно, Джон, не ной... Мы же договорились. Дай мне лучше немного орешков. -- Антонов протянул свою руку, нащупал теплую ладонь капитана и взял себе небольшую горсточку.

   -- Знаешь, кто мне только что приснился?

   -- Знал, но забыл.

   -- Краснов.

   -- Ого! И чего он сказал?

   -- Сказал, что мертвый.

   -- Оригинально.

   Темнота лишь слегка вздрагивала от усталых человеческих голосов. И эти голоса, пожалуй, были единственным проявлением жизни во вселенной. Вернее того, что осталось от жизни. Тьма, нескончаемая, безграничная и абсолютно безнаказанная обжигала взор. Она была всюду, даже в душе. Сверху и снизу. Вне и снаружи. До и после. Она была здесь альфой и омегой любой формы бытия. Первое время, когда из-за дождя на поляне потух костер, всех троих охватило полнейшее отчаяние. Все мысли были только о том, как бы наиболее безболезненно покончить с собой. Смерть казалась лучшим лекарством от существования. В сложившейся ситуации оптимистом мог быть только сумасшедший. Джон снова отправился к берегу реки в надежде найти потерянную зажигалку, но вернулся еще более убитый горем. Так продолжалось до тех пор, пока не напомнил о себе острый голод. Появилось хоть какое-то чувство, которое требовало своего удовлетворения. А чувства, как известно, движущая сила самой жизни. Доставать себе пропитание стало проблемой. Впрочем, проблемой оно и было, но сейчас практически все время только и уходило на поиск пищи, как у животных. И ощущение постоянного голода стало таким же обыденным, как желание постоянно дышать. Приходилось часами ползать на карачках, собирая все, что может перевариваться. Сырые грибы, ягоды, орехи. Иногда не брезговали и червями, предварительно прополоскав их в воде. За все время Вайклер лишь единственный раз поймал какую-то зверушку, то ли спящую, то ли больную, то ли, подобно людям, ослепшую от тьмы. Он даже не поделился ее мясом с остальными. Съел, чуть ли не живую. Голод оказался зачатком инволюции человеческого духа. Чувства постепенно вырождались в инстинкты, осмысленные речи -- в возгласы, на смену мыслительному процессу приходило пассивное созерцание мертвой реальности.

   Джон как-то назвал себя и остальных послебытными людьми -- некий противовес и противоположность первобытным людям. Этакое завершающее звено человеческой истории. Звучало громко, красиво, но уж крайне неперспективно... В добывании пищи, кстати, сильную помощь сыграли канаты. На самой поляне и вблизи ее все кустарники и деревья были давно обобраны. А уйти в глубину леса и не заблудиться можно было только с помощью системы некогда сплетенных канатов. Причем, за провиантом обычно ходили вдвоем. Один лазил в потемках и на ощупь собирал все, чем можно утрамбовать в желудок, другой просто ждал. Потом по голосу находили друг друга и возвращались на поляну. Одному далеко отходить от каната стало очень опасно -- можно было к нему уже никогда не вернуться. Во тьме ориентация терялась даже при незначительном повороте головы. Иногда канаты использовали просто для того, чтобы прогуляться, хоть немного развеять кошмар, сгустившийся в душе. Изредка поднимались на гору посмотреть с невидимой вершины на невидимый мир, и не переставая надеяться, что когда-то они обнаружат в этом мире какую-нибудь искорку света. Вершина горы, увы, считалась одним из краев вселенной. Дальше каната не было.

   С неба, к удивлению, все еще светили звезды. Их свет был столь вздорным для черного мира и столь спасительным для психики людей. Значит, где-то далеко-далеко есть еще хоть что-то реальное... Это вдохновляло и спасало от крайнего отчаяния. Когда же начинали дуть прохладные ветра и погода портилась, все звезды гасли. Исчезала не только земля, но и небо. В период дождей все трое лежали в палатке, укутавшись смрадным одеялом и плотно прижавшись друг к другу. Вселенная коллапсировала, сворачиваясь до размера шатких палаточных стен. Шум дождя казался эрозией всей окружающей материи. В погасшей вселенной не оставалось больше ничего, кроме небогатой красками темноты и этих трех озябших отчаявшихся тел. Первым признаки оптимизма стал проявлять Вайклер. Как-то, лежа в палатке с остальными, он произнес:

   -- Слушайте, парни... Вот другие люди, к примеру такие как Майк, на нашем месте бы радовались, если б сумели правильно посмотреть на ситуацию.

   Из мрака донесся голос Джона:

   -- Я от радости уже наложил в штаны. -- Капитан выждал паузу и философски добавил: -- Не сильно воняет?

   -- Вы только подумайте об одном: возможно, мы последние разумные существа, оставшиеся во всей метагалактике. Завершение человеческой эволюции. Достигшие времен, до которых никто кроме нас не дотянул... Да, жизнь у нас хреновая. Но заметьте, что у всех остальных нет уже вообще никакой жизни. Их тела давно в гробах. Души -- распались на атомы. Но все они жили, трудились, возводили города, рушили их, что-то изобретали только для того...

   -- Сейчас ты скажешь, что человечество существовало только для того, чтобы мы, трое избранных, увидели конец его истории, -- перебил Джон. -- Так?.. Ладно. Увидели. Что дальше?

   Тут в спор вступил Антонов:

   -- Послушайте меня. Если мы станем внушать себе, что кроме нас в мире больше никого нет, то еще больше впадем в депрессию. Это полный тупик. Это все равно, что покойника разбудить в гробу, показать ему полный мрак, собственное истлевшее тело и сказать: "радуйся! Вот чего ты достиг. Никто из людей еще не смотрел на себя со стороны после смерти. Ты единственный и избранный.". Как думаете, сильно он обрадуется? Мое мнение такое: надо жить надеждой. Даже если на этой планете (предположим все-таки, что это Земля) мы и в самом деле единственные, все равно надо внушать себе, что здесь есть разумная жизнь. Надежда -- это религия. Вера, без которой мы -- животные.