"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

тем, кто сядет. — Он доел, вытер губы полотенцем и посмотрел на неё ласково, как смотрят на пирог, который ещё не остыл. — Милая, Совет никого не увозит. Это дурной тон. Совет предлагает. Ставят карету и ждут: человек поглядит на неё день, поглядит два, замёрзнет, устанет и сядет сам. И тогда в бумагах пишут «явился». Очень удобно. Никого не увозили, все явились сами. Я за это голосовал. — Он подумал. — Не помню сколько раз. Много.

— А если не сядет?

— Тогда пришлют вторую карету. Или человека, который умеет ждать лучше кареты. Такие есть.

— А кучер? Он на морозе третьи сутки.

— А кучер не голосует, — объяснил лорд просто, как объясняют, почему вода мокрая. И прибавил, потому что во всём, что касалось удобств, был честен до конца: — Я бы на его месте не стоял. Но меня туда и не ставят.

— В моё время кучера хоть в шатёр пускали, — вздохнул призрак из стены.

— Совершенно с вами согласен.

Они пошли дальше по галерее, лорд в носках и призрак в кладке, и до поворота Айра успела услышать, что в его время и снег был суше, а лорд и с этим не стал спорить.

Стул, который голосует. За обед. И, между прочим, за кареты у ворот. Не помнит сколько раз.

Вниз она сошла с пустой миской и по двору пошла не к поварне, а к воротам, потому что на карету теперь надо было поглядеть ещё раз, зная, как она называется.

Карета стояла, где велено, дверцей к воротам, и дверца была открыта: кучер, проснувшись, так её и оставил. Сам он стоял у ближнего костра и грелся с одного бока, как греются люди, которым велено одно, а хочется другого. Айра поглядела на карету по-своему, снизу, как на рынке глядят на чужую телегу: колёса, снег под колёсами, утоптанный за два дня в серую кашу, и ямки, которые колёса продавили себе сами. На рынке телеги, которые хозяин поленился откатить от водостока, к утру стояли во льду по самые спицы, и хозяин потом полдня бил по льду кувалдой и ругал всех, кроме себя.

Предложение. Стоит и ждёт, пока я сяду сама. Ну так пусть стоит. Долго.

Это была ещё не мысль. Так, прикидка, какие делают на рынке, глядя на чужой прилавок. К вечеру из неё вышло дело.

В сумерках понесли суп, как всякий вечер, и стража ела, как всякий вечер.

Котёл шёл к прутьям тем же порядком, что и все эти дни, и Айра шла сбоку, потому что котёл без смотрительницы не ходит. Пар перешёл черту раньше всех. Старший с листом подошёл к прутьям первым, как ходил всю неделю, взял миску в обе ладони и ел стоя, спиной к карете, и карета с открытой дверцей стояла у него за плечом, как стоит за плечом человек, которого стараешься не замечать.

При Дейрусе не положено. Без Дейруса положено. А карета не Дейрус: ей велено стоять, смотреть ей не велели.

— Пятому, — объявила Марга и налила ещё одну.

Старший поглядел в лист. Пятого в листе не было.

— Кучер, — объяснила Марга. — Со вчерашнего вечера у костра стоит. Стоять на морозе тоже работа, а за работу кормят.

Кучер подошёл от костра, взял миску и ел, ни на кого не глядя. Велено ему было стоять. Про суп ему не велели ничего, и он этим воспользовался.

Он ел так, как едят люди, у которых тепло только там, где суп. Руки без рукавиц, красные, тулуп на плечах чужой, с чужого плеча пошире, и глядел он поверх миски на свою карету, как глядят на работу, которая не кончится: карета стоит, и он при ней, и никто не сказал, докуда.

— Жалко его, — сообщила Тай. Половником, в сторону кучера: у неё половник умел показывать. — Он не серый даже. Он просто кучер.

— Кучер не голосует, — сказала Айра.

— Чего?

— Лорд так объяснил. Карета у ворот — это предложение: стоит и ждёт, пока в неё сядут сами. А кучера при предложении не жалеют, он не голосует. — Айра поглядела на карету, на снег под колёсами, серый, утоптанный, и сказала это вслух, потому что Тай на намёки не работала, Тай работала на слова: — Карете велено стоять. Пусть постоит. Так, чтобы утром и захотела — не поехала.

Тай поглядела на карету, на снег под ней, на Айру. У неё в глазах, вертикальных, что-то стало на место, как ставят полено на ряд, и половник она передала Торпу, не глядя, как передают оружие тому, кто не воюет.

— Доброе дело, — сказала Тай.

И пошла к прутьям первой. Она всегда шла первой, если за дело потом ругают, и отучить её от этого не сумели ни Брек, ни Дисциплина, ни мать. Она взялась за прутья обеими руками, как берутся за поручень, и стала греть.

Жар от неё пошёл не сразу. Сперва иней на прутьях под её ладонями потемнел и потёк, потом от прутьев дохнуло, как дышит открытая заслонка, и кучер, стоявший в трёх шагах с миской, поднял голову, не понимая, откуда. Снег между чертой и каретой осел. Не растаял, осел, как оседает сугроб у крыльца, когда затопили.

— Ниже, — велела Айра. — Не карету. Под колёса.

— Я и так ниже.

— Ещё ниже. Тебе надо, чтобы под ними стало мокро. Мокрое ночью мороз возьмёт сам, ему за это платить не надо.

Тай поглядела на неё с уважением человека, который умеет только жечь и впервые видит, как этим пользуются.

Шайза Руввен подошла от поварни без спешки, с кочергой, и там, где она прошла, снега уже не было. Она поглядела на дочь у прутьев, на карету за чертой, на кучера с миской. На Айру она поглядела не долго и не коротко.

— Которую греть? — спросила Шайза.

— Эту, — отозвалась Тай, не оборачиваясь.

Шайза ничего на это не ответила. Она встала рядом с дочерью, положила ладонь на прут, и тепла стало вдвое. Не огня: огня у них не было, ни искры, только жар, какой стоит у печи, когда в ней прогорело и она отдаёт. Снег под каретой пошёл водой. Вода потекла к колёсам, потому что колёса стояли ниже всего, в своих же ямках, которые они