"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Никандр поглядел на это ещё немного и выговорил:

— Ну ладно.

И повернулся к Торпу.

— Дайте второй.

Торп поглядел на него с уважением к намерению и без всякой веры в результат. Второй топор лежал у колоды. Торп его поднял и подал ручкой вперёд, лезвием к себе.

Никандр взял топор. Снял перчатки, сунул их за пояс, поставил полено на колоду срезом вверх, как ставил Кессельроде, и ударил.

Мимо.

Топор вошёл в колоду рядом с поленом, по самый обух. Никандр стоял и глядел на него с тем же лицом, с каким глядел на всё: чуть удивлённо и вполне спокойно, как на чужую подпись не на том листе.

— Мимо, — подтвердил Торп. Не обидно, с удовольствием. — На мельнице так все первый раз. Второй раз тоже.

Сарн пришёл за охапкой. Он ходил к поленнице от печей весь день, раз в час, брал охапку и уходил, ни с кем не разговаривая, и сейчас стоял с пустыми руками и смотрел на топор в колоде. Потом тихо помянул Ррага. Подошёл медленно, вынул рукоять у Никандра из пальцев, бережно, как у ребёнка нож, выдернул топор из колоды одной рукой, унёс туда, где дворня держит топоры, и вернулся с колуном.

Никандр отдал и не спорил. Он только что объяснял про лордов и детей, и вот у него самого отобрали острое, и он стерпел это молча.

Колун был тяжёлый, тупой и некрасивый. Сарн вложил его Никандру в руки, поставил полено на колоду сам, повернул его на четверть, отступил на шаг и сказал единственное, что сказал за день:

— Ниже. И на полено не смотрите, на него все смотрят. Смотрите, куда ему падать.

— Куда ему падать, — повторил Никандр.

Он ударил второй раз, и полено раскололось. Криво, на две неровные половины, но раскололось. Сарн поглядел на половины, ничего не сказал и ушёл с охапкой. Никандр поднял их и, не зная, куда с ними, отдал Айре. Айра подала их Ивару. Ивар положил.

Куратор Совета колол дрова для тех, кого Совет осаждал, и колол плохо. Айра стояла с поленом и смотрела. Такого она не видела ни разу в жизни и вряд ли ещё увидит. Вот так, наверное, и выглядит человек, который остался, только вслух он этого не сказал.

Мне бы сейчас смеяться. У меня не выходит. Странно. Раньше выходило всегда.

Из окна Большой аудитории доносился голос Эйна. Он перешёл, судя по всему, к двенадцатому созыву. Воздух не возражал.

Суп к прутьям носили в сумерках, и сумерки пришли, не спрашивая, поругались тут или нет.

Котёл несли на шесте Юст и Торп. Марга шла рядом с черпаком. Айра шла с другой стороны и делала вид, что идёт по делу: смотрительница при котле, кто ж спросит. Ссора осталась у поленницы. Она её там оставила, как оставляют вещь, за которой вернутся, и ей это не нравилось, потому что за такими вещами она обычно не возвращалась.

У прутьев было тихо. Тише, чем всю неделю. Лагерь за чертой стоял на месте, костры горели, как горели, но людей у костров сидело меньше, и сидели они ближе к огню. Двух шатров в ряду не хватало, и на их месте было пусто, и пустое место было заметнее шатров.

А у чужой поленницы, у той самой, откуда ночью ушли сани, стояли двое.

Двое серых, в тулупах поверх серого, лицом к воротам, спиной к своим дровам, и вид у них был такой, будто их поставили и забыли. Дрова за ними лежали кучей, и дров было немало, и от этой кучи серые не отходили ни на шаг.

Дрова они стерегли. От академии, а по правде, так от неё. Совет поставил к своим дровам стражу, чтобы их не унесли за стену, и Айра обиделась бы, не будь это так лестно.

Она поглядела на двоих внимательно, по-своему. Тулупы не по росту, руки без рукавиц, переминаются: до полуночи не достоят. А если достоят, то к утру им захочется куда-нибудь, где тепло, а тепло у нас тут одно, и оно с черпаком.

Марга черпаком и заведовала. Старший с листом, по обыкновению, подошёл к прутьям первым и первым получил миску, и Марга налила ему полную, как всякий вечер. Ночь ночью, а миска миской. Он это заметил: миску взял обеими руками.

— Тётка. — Это он негромко, не в лист, а Марге. — Сани бы. Лордам спать негде. В карете сидя не поспишь, а в санях хоть лечь можно. Не за так. Я бы… — Он не знал, чем бы он. — Ну хоть за так.

Марга налила следующему.

— Спросил, — объявила она поверх котла, так, чтобы слышали и свои, и серые. — Ну вот. Спросил по-человечески. Такого ещё не было. — Она поглядела на старшего поверх черпака. — Отдадим. Утром. Ночью через ворота саней не носят, у нас камень.

Старший кивнул. Он ел из своей миски и глядел на Маргу и, кажется, впервые за неделю видел, что у прутьев с той стороны стоит человек, а не академия.

А потом случилось вот что.

Снег на дороге, между чёрной чертой и кострами, за день утоптали, а к вечеру подсыпало свежего снегу, чистого, на палец, и по нему, при всех, пошли следы.

Маленькие, круглые, кошачьи. Они начались посреди дороги, из ничего, и пошли к воротам вразвалочку, через чёрную черту, через белую. У самой ниши отпечаталась ещё пара, и всё: дальше камень, а камень следов не держит.

Никто их не оставлял, ни кошка, ни человек. Снег просто приминался сам, лунка за лункой, и один из серых у поленницы сел на дрова.

Айра видела, кто идёт. Кот шёл через дорогу по своим делам, каким-то важным, о которых не докладывают, хвост трубой, и на серых не поглядел ни разу. У ниши он остановился, поглядел вверх, на камень, как на старого знакомого, который занял хорошее место, и прошёл между прутьями внутрь.

Ты это нарочно. Ты ходил тут сто раз, и следов за тобой не было ни разу. Ты ждал, пока подсыплет.

Кот, разумеется, не ответил. Зато ответил лагерь.

— Видали?