"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— В Совете плохо кормят, — объяснила Тай. — Я видела, как они у прутьев едят. Будто им жалко. Вы у нас три дня хотя бы поживите, вас выправить надо.

— Меня не кормили в Совете. Я ехал.

— Вот я и говорю.

Тай села рядом. Не напротив, а рядом, и лавка это почувствовала, и Никандр, надо отдать ему должное, не отодвинулся, только расстегнул ворот. И поглядел на неё: печка сама пришла и села, и с этим, видимо, надо было жить.

— Я вас помню, — сообщила Тай. — Вы зимой приезжали. Прошлой. Вы тогда всё бумаги смотрели, а я думала, вы нас всех вывезете.

— Я тогда тоже так думал. Не вышло.

— А сейчас?

— Сейчас у меня нет бумаг. — Он показал руки. Руки были пустые. — Смотреть нечего.

Тай это одобрила: сначала лицом, потом уже словами, а слова вышли про другое, потому что у Тай всякая мысль приходила в компании двух следующих.

— Так. Про ночь. — Она положила локти на стол, и стол под локтями заходил. — Я тоже собрала, что говорят. У нас. У прутьев говорят, что нас было двенадцать и что мы невидимые. Это они нас с Архивом путают, Архив-то и правда невидимый, только Архив ночью спал, я проверяла. Конюх говорит, что сани увела смотрительница одна, а сундуки унесла на себе, потому что смотрительница такая. Юст говорит, что расписался за сани, а про сундуки в бумаге ничего не стояло, и очень из-за этого переживает: выходит, кто-то взял без бумаги, а у нас так не делают. А в городе, вы говорите, мы вышли из ворот и сани у нас сами ходят. — Тай подумала. — Двенадцать, невидимые, сани сами ходят. Нам название нужно.

— Нам не нужно название, — отозвалась Айра.

— Всем нужно название. У Благородных бандитов с тракта есть, а у нас нет. — Тай повернулась к Никандру, потому что Никандр был свежий человек и мог рассудить. — «Ночные»? Скучно. «Тень» и так Тень. «Двенадцать невидимых»?

— Сколько вас было? — спросил Никандр.

— Это неважно. Важно, как звучит.

Никандр доедал вторую миску и, кажется, обдумывал «Двенадцать невидимых» всерьёз. Айра за это время успела понять две вещи. Первая: за прутьями думали, что она обчистила Совет, и это было наполовину так. Вторая: в городе думали, что академия вышла из ворот, и это было целиком не так, но именно в это верили лучше всего. Легенда, как всегда, взяла больше, чем было. На улице таких, кто сам про себя рассказывает, не любят: за них расскажут другие, и расскажут страшнее.

Ну вот и рассказали. Двенадцать невидимых. Сундуки на себе. Я, между прочим, тащила сани в постромках, как лошадь, и никто про это не говорит. Лошадь никому не интересна. Интересны сундуки.

К столу подошёл Отт, с листом. Он остановился напротив куратора Совета и поглядел не на него, а в лист: всё, что появлялось в академии без предупреждения, Отт первым делом искал там.

— Куратор Валь-Т. Вы значитесь у меня на довольствии. С сегодняшнего обеда.

— Благодарю.

— По графе «прочее».

Никандр поднял голову.

— Почему прочее?

— Совет у меня не значится. Гости не значатся: гостей у нас теперь не бывает. Ректор, к которому вы приехали, не значится. — Отт перевернул лист, поискал на обороте и не нашёл. — Остаётся прочее.

— Прочее, — согласился Никандр. Он подумал и прибавил: — Мне подходит.

Отт ушёл к столу Клинка, где сидели трое и где ему тоже, видимо, требовалось что-то отметить. Тай проводила его взглядом, полным глубокого уважения, какое у неё бывало к людям, которые делают непонятное и не смущаются.

— Он и меня однажды в «прочее» записал, — сообщила она Никандру. — Когда я половник в лекарскую унесла. Половник, сказал, значится по кухне, а я его отнесла в лекарскую, и он стал прочее. Я потом три дня ходила как прочее. Мне понравилось.

Никандр отодвинул миску.

— Вы от кого приехали? — спросила Айра. Прямо, через стол: смотрительница тут она, и спрашивать ей можно.

— От тех, кто послал. — Он не обиделся. — Кто послал и с чем, скажу лорду Дейну. При вас, адептка: это и вас касается. Где ему удобно.

Ивар сидел у окна, на своём конце стола, и ел, как теперь всякий день: без бумаг, без плаща, и никто ему в этой столовой ничего не был должен. Он всё слышал: и ногу, и ведьму-невесту, и прочее, и двенадцать невидимых, и головы больше не поднимал. Теперь поднял.

— У поленницы, — ответил он. — Мне там удобно.

Дрова к тому времени привезли новые, и это была отдельная история, короткая. Гурт с Торпом днём съездили тропой на берег и привезли сухостой целиком, брёвнами. Скарб рассудил, что колоть на берегу ночью выходит дольше, чем возить, что колода у него есть своя, а берег пусть стоит, как стоял. Колоду поставили у поленницы. Торп колол на ней с обеда и, судя по лицу, был счастлив: работы у него снова было больше, чем у всех.

Ивар складывал, Айра подавала. Кессельроде колол на второй колоде, которую откуда-то принёс сам, и колол уже почти как люди: замах стал короче, полено на колоде стояло срезом вверх, и Торп раз в десяток ударов говорил ему «во» и больше ничего. Это был, что ни говори, урок, только давал его теперь не Сарн и не она, а Торп. Кессельроде это, похоже, устраивало: у Торпа не было дома, который можно вычеркнуть, и учиться у него было не стыдно.

Айра подавала и ждала. Разговор «где ему удобно» шёл к ней, и она чувствовала это спиной, как чувствуют на рынке чужой взгляд на кошеле.

Никандр пришёл, когда куча брёвен стала вдвое ниже. Встал сбоку, там, где не летела щепа, и с минуту просто смотрел, как они работают. Совета у него в лице при этом не было никакого. Он умел ждать, пока другие заняты, и Айра подумала, что у поленницы его, пожалуй, можно и послушать.

— Я привёз вам чужие слова, — начал он. — Скажу их, как мне сказали, а потом скажу свои. Так честнее.

Ивар положил полено. Оборачиваться он не стал.