"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Ректор стоял у окна, где и стоял, когда она уходила. Похоже, он так и не садился.

Она села на свой стул. Стул стоял у окна, ящик стоял рядом, а свечи в ящике не было: свеча догорала в Архиве, у Весты в фонаре, и это было как-то особенно обидно. Руки у неё замёрзли ещё во дворе, и она спрятала их в рукава. Не от него, от себя: перед начальством сидят пресно, а пресно с трясущимися пальцами не выходит.

— Архива нет, — доложила она.

— В озере есть. — Он не обернулся. — Я смотрел всю ночь. Все окна.

— А во дворе нет.

— Во дворе нет, я выходил. Там дверь. — Он подумал. — Одна. Я её открыл и закрыл. Мне сказали «спасибо». И Ольдер там. Стоит поодаль и держится за свои ключи обеими руками. По-моему, он им молится.

Вот, собственно, и весь доклад: в озере есть, во дворе нет, дверь говорит «спасибо», Ольдер молится ключам. Айра всё-таки доложила по порядку, как положено смотрительнице: шестьдесят тянули, двадцать спали, кольцо на полу, Тевр на крыльце, которого нет, Лиск доволен: снялось же.

— Тевр виден, — прибавила она. — Плачет. Говорит, что проверяет глаза.

— Он приходил ко мне. В пять утра. — Ректор это выговорил, как расписание. — Спросил, можно ли ему вернуть Архиву видимость. Я сказал, что нельзя: кольцо один раз уже раздало не то, о чём его просили, и второй раз просить его никто не станет. Он спросил, кому можно. Я сказал, что никому. Он ушёл думать.

— Он додумает.

— Я знаю. Поэтому я велел Отту не подпускать его к Архиву с кольцом. Отт спросил, как он узнает, где Архив.

Айра на это ничего не ответила. Ответа тут не было ни у кого, а у Отта, надо думать, был список.

За окном светало. Вода в озере из чёрной делалась серой, и в серой воде, вверх ногами, стоял Архив, как стоял: окно за окном, и свечи в окнах ещё горели, жёлтые, усталые.

— Что теперь? — Это она спросила не как смотрительница. Как человек, у которого за ночь пропала целая башня вместе с людьми, а на ощупь всё на месте.

— Теперь Архив есть. — Он повернулся наконец. — На ощупь, в озере и по списку. Для Совета этого довольно: Совет в озеро не смотрит и на ощупь не проверяет. Совет смотрит в лист. В листе Архив — восемьдесят человек, и если кто-нибудь приедет их считать, он насчитает восемьдесят голосов. Это совпадает.

— А лица?

— Лица Совет не интересовали никогда.

Ну да, её три года по лицу никто не считал, и ничего, жива.

— Значит, ничего не случилось.

— Случилось. — Он это сказал без выражения, и без выражения это звучало страшнее. — Восемьдесят человек больше не могут выйти из ворот. Знак у них на шее никуда не делся: дерево его услышит и задышит, как на всех. Стража спросит имя, невидимый ответит, и старший увидит перед собой пустую дорогу с голосом. Морок дерево не видит, потому морок и сходит с рук. А это оно видит. В листе запишут одно слово: «не совпадает». За такими и приезжает карета.

— Стало быть, Архив из ворот не ходит.

— Как и вы. — Он помолчал. — Вас таких теперь восемьдесят один.

Ну, хоть не одна. Спасибо, Архив. Век не забуду.

— Отту я скажу отмечать Архив по голосам, — продолжал он. — Виерна спросит. Я скажу: невидимые сдают наравне. Она скажет, что так и думала и что теперь ей будет труднее ставить «приемлемо».

— Почему?

— Она ставит его, глядя в глаза. Глаз теперь нет.

Айра посмотрела на озеро, на свечи в окнах Архива, на пустой ящик у ног. Ящик был казённый, и в нём чего-то не хватало, как в кошеле, из которого вынули последний медяк: вроде и не деньги, а рука тянется проверить.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и вынул свечу. Свою: белую, гладкую, из тех, что ректорам выдают по счёту. И положил ей в ящик, туда, где лежала та.

— На случай следующего чёрного дня.

— У смотрительницы должна быть своя.

— У смотрительницы есть ректор. — Он уже отходил к столу и на неё не глядел. — Ректор отвечает за смотрительницу. Это в уставе.

— Верен говорит, там нет такого.

— Значит, допишу.

Огрызнуться было нечем. От этой строчки, которой в уставе нет, стало тепло и неловко разом, как бывает, когда за тебя заплатили, а ты не просила и отдать нечем.

Она посмотрела на свечу в ящике. Свеча была лучше её свечи, и с этим тоже надо было что-то делать, но не сегодня.

Начальство, ну да. Она весь разговор звала его про себя начальством — для порядка, как зовут казённым то, что боятся назвать своим. Список того, о чём никому, толстел от такого вранья на глазах.

Дверь открылась без стука: стучала Тай только в те двери, за которыми могла оказаться Марга.

Она была с мороза и с корзиной. Корзина была пустая, большая, под холстиной, а над плечами у Тай дрожал воздух, как над углями, и пахло от неё капустой, тестом и морозом. Дисциплина на подоконнике подняла голову: корзину она уважала.

— Господин ректор. — Тай поставила корзину у двери. — Дисциплина нарушена. Не у нас. У них.

— Слушаю.

— Я понесла пироги, потому что Ним считает ложки, на Архив просят восемьдесят ложек, а ложек у неё семьдесят девять, а Марга у котла, а пироги на морозе стынут за сто шагов, я проверяла, а я грею, ну я и понесла, горячие, а они стоят в снегу, все четверо, руки по швам, и на пирог не глядят, я помахала — ноль, вчера глядели, а тут ноль, а потом из тумана карета, та самая, и никто не сказал «имя», старший лист даже не поднял, дерево дышало, я видела, а люди нет, а стояли они, как у нас на плацу стоят, когда Брек…

— Тай.

— Что?

— Стой. — Айра это сказала, как Гурт говорит Ягоде. — Ты всё разом высыпала, а мне надо по одному. С начала. Куда пошла?

Тай набрала воздуху, и жар над плечами у неё дрогнул.

— К стойкам. С пирогами от