Сергей Демченко - Ангел
Пленник собственного тела, его всепожирающего внутреннего огня.
Вся его недолгая жизнь ухнула в какую-то пучину внезапного осознания мелочности и суетности стремлений, от которого ему стало как-то легко, и одновременно привело в состояние подавленности. И теперь, даже не взывая о помощи, прежние его ценности и убеждения барахтались в жиже бездонного колодца осознания собственной никчёмности, гнилостности ценностей… Всё, чем он жил, стало каким-то блеклым и неинтересным, словно перекормленным телом овладело ленивое равнодушие. Прежние стремления и кажущиеся предельно важными цели вспыхнули и сгорели в ослепительной вспышке чего-то нового, но ещё неосознанного, оставив на сердце лишь сосущую пустоту, которую нечем и неоткуда было заполнить. Всё, что он знал и чем руководствовался в прошлом, ставшим теперь как будто далёким и неестественно чужим, не содержало в себе никакой альтернативы. И теперь потерянная и одинокая, горько стояла его душа посреди дымящихся развалин кредо и устоев, не видя, в какую сторону оборотиться, — к тому живительному роднику, что загасил бы её опалённые и прокопчённые горем и грехами крылья…
Он не замечал, как проходят они новыми местами, двигаясь словно в бреду и монотонно переставляя ноги. Временами ему мерещилось, что он остался один, и тогда ему хотелось закричать, позвать своего проводника. В самый последний момент, когда воспалённый разум готов был уже сорваться и заскользить в пучину паники, он начинал видеть спину молчаливо идущего впереди анаггеала. Питер радостно и самозабвенно прибавлял шаг, несмотря на всё возрастающую боль в мышцах и недостаток воздуха в лёгких, чуть не вприпрыжку догоняя своего поводыря. Совсем как малый ребёнок, обрадованный появлению в пустом переулке спрятавшегося от него, шутки ради, родителя. Тогда его сердце ликовало. А однажды, когда чернота пугающей безнадёжности и какой-то неутолённой тоски почти окончательно погрузила его в чашу грозно и тревожно гремящего водопада временного беспамятства, ему на миг почудились впереди белоснежные и ободряюще сильные крылья, что роняли на своём пути легчайшие перья, словно отметины его пути во всё сгущающемся мраке…
Человек задыхался. На его бледном и покрытом бесчисленными крохотными бисеринками пота лице отражались титанические муки. Ноги и лёгкие горели огнём, и всё медленнее становились его шаги. Ему казалось странным появление в нём этих внезапных, и быстро возросших до степени едва переносимых, страданий. Он недоумевал по этому поводу и торопился дальше. Ещё совсем недавно довольно бодрый и вполне сносно себя чувствующий, Питер мимолётно удивлялся всем этим происходящим в нём переменам. Волнообразные скачки дурноты, растущей где-то под сердцем боли и подлых ударов слабости, временами перемежающиеся некоторым облегчением, заставляли его всё чаще замедлять шаг, прилагать усилия воли, чтобы не уступить остро возникающему в такие моменты желанию присесть, согнуться и погрузиться в борьбу с терзающими его приступами слабости и головокружения. И всё же он едва видимо улыбался. Чему-то своему, далёкому и не понятному никому другому, своим собственным заоблачным грёзам. Вскоре в компанию к нему навязался и начал бить озноб, лоб горел, как если б внутри головы пылал неукротимый костёр. Он не понимал, что с ним, и всё ещё упрямо цеплялся за необходимость куда-то двигаться. Оборотной стороною медали «лекарства» тонхов становился быстрый распад кровяных телец, их ускоренная гибель и своего рода «сон» организма. Переходящий в смерть. Мучительный и полный метаний плоти. Ко всему прочему, фон корабля всё время его пленения наносил непоправимый вред прежде всего его вегето-сосудистой системе и мозгу. Питер умирал. Его начинающая надсаживаться печень исходила напряжением, пытаясь перебороть всё возрастающую слабость эритроцитов. Вкачиваемый в кровь адреналин колотился о стенки телесной оболочки, заставляя организм жить на пределе возгоняемых и быстро истощающихся сил. Он словно сворачивался внутрь себя самого, как улитка, стремясь отгородиться, спрятаться, укрыться от атакующих его враждебных сил. Мафиози никогда не был в тайге или пустыне, а потому не мог знать, что подобные вещи уже происходили там с людьми и животными, что оказались сопричастными с самой большой проблемой планеты за всю историю её существования. Но симптомы были общими. Что у покойной ныне Тяэхе, что у зверья и рыбы Тунгуски и жалких ящериц песчаных склонов дюн.
Лишь природная крепость органов помогла ему пока держаться, балансируя на грани, гораздо дольше многих.
И всё же момент настал. Резко и без переходов. Обделяемый кислородом мозг начинал отказываться разделять реальность и иллюзии на чёткость присущих им граней.
Существо сочувственно обернулось к нему:
— Потерпи, землянин. Мы пришли. — И оно внезапно толкнуло какую-то дверь, перед которой за секунду до этих своих слов резко остановилось.
Краем начинавшего бунтовать сознания Гарпер уловил пространное помещение, в котором стояло угловатое сооружение, сродни массивному пульту. Прямо за ним, как в фантастическом фильме, под громадным приплюснутым колпаком из слегка мутного кристаллического «стекла», во все стороны раскинулась и виднелась почти до отказа заполнявшая его тёмно-бурая масса, весьма похожая на извращённой формы плоский мозг с крупными отверстиями — порами по краям. Которые, будто выброшенный на берег осьминог, пузырились, непрестанно источая и вновь втягивая в себя желтовато-белые слизи. Куда-то вверх, вниз, в стороны, — в каналах из такого же материала, как и "колпак", — тянулись бледно-жёлтые жгуты ответвлений плоти, словно стволовые клетки нервной системы. Время от времени масса совершала могучие волнообразные толчки, будто что-то глотая. По ней пробегала крупная рябь, сопровождавшая некий плотный комок, проскальзывающий через «нервы» к центру. Как если б эта плоть дышала или переваривала пишу. "Дерьмо какое-то", — с каким-то спокойным отвращением подумалось Питеру. В диаметре это "живое сооружение" было никак не менее двухсот пятидесяти метров. И оно непрерывно шевелилось. Неспешно и грациозно, трепыхаясь и студенисто вздрагивая иногда самой своей серединой, словно живой студень от болезненных уколов. По бугристой поверхности субстанции набрякшими фиолетовыми канатами проходили разветвления едва прикрытых подобием прозрачной плевы вен. Трое тонхов, в странных одеяниях подобно поповским ризам, сидели за «пультом», что-то регулируя и переключая. Они недоумённо обернулись на вход, потом разом привстали навстречу вошедшим человеку и Маакуа. "Вопрошающие", — понял Гарпер, — "все в сборе. И что будет делать теперь пришелец?" Тот молча выпростал из-под балахона все четыре руки, совершил головокружительные по скорости и, очевидно, силе, движения, потому как все трое кулями повалились на пол со свёрнутыми шеями. Голова одного, как успел злорадно заметить Питер, широко треснула, и из неё на пол изливалась теперь какая-то мутная погань.