"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Давно, — сказала она. — С первого дня. Он мой. Никому не говори.

Кот повернул голову и посмотрел на неё — выразительно, так смотрят на человека, который при свидетелях сказал «он мой» — и до сих пор не разобрался, кто тут чей.

— Ладно. Мы друг друга, — поправилась Айра, не глядя на короб: спорить с Котом было бесполезно, он всегда выигрывал молчанием.

— А я думал, у нас только Дисциплина…

— Дисциплина у ректора. Этот — мой. Никому, слышишь?

— Меня и так никто не видит.

— Вот и хорошо.

Кот выслушал всё это, не мигая. Потом медленно, всей длиной, развернулся на крышке короба — спиной к углу. Быть увиденным он, так и быть, разрешал. Быть разглядываемым — нет.

— Он тебя посчитал, — перевела Айра. — Значит, можно.

Угол не понял, но послушался: там послушно сели. Кот, убедившись по звуку, что угол сидит, закрыл глаза. Пост он не бросал никогда — он его сдавал. На этот раз — тому, кто его видел.

Айра повернулась на спину и нащупала под рубахой Знак. Тёплый — не от неё, своим теплом, как у него выходило, когда рядом что-то было. Рядом был короб. В коробе лежала печать, которая помнила каждую бирку в стране, и Знак к ней поворачивался, как к своим. Все эти дни она об этом не думала, потому что думать было некогда, а сегодня, ну вот, было.

Завтра тебя спросят. Ты — Ренна. Ренн был обычный, тёплый, бегал медленнее всех. Вот и будь обычным. Один день, слышишь? Промолчи. Мы договаривались.

Знак промолчал. Пока что это было всё, что от него требовалось.

Глава 32. Решение

С этой стороны верёвки она стояла впервые.

С лета у неё было в этом зале своё место — узкая дверца для прислуги за колоннами: стой себе и никого не пускай. Оттуда зал читался весь: обе дуги, горловина, столик писаря, очередь до дверей. А отсюда, из-за верёвки на кольях, читалось одно: сорок шагов тёмного дерева в синих жилах, и жилы дышали. Сонно, мерно — так дышит во сне большой зверь, который тебя пока не учуял.

Очереди не было. Отдельных лиц в академии набралось на один лист, и к полудню на листе оставались пятеро: старуху с птичника, которую в прошлый раз пропустили с закрытыми глазами, посчитали с утра — и, говорят, опять с закрытыми. Лист Отт держал перед собой обеими руками: подписан он был выше Отта, а такое одной рукой не держат.

— Отдельные лица. Тень, второй курс, с выезда. Пятеро. — Он прочёл это залу, хотя в зале, кроме пятерых, стояли только писарь, чужая артель, декан у колонны да Архе у первой стойки — там, где он простоял всю перепись, с пустыми руками и не глядя ни на кого. — Порядок — по списку. Сол.

Подпись внизу листа Айра разглядела и отсюда: буква с точкой, фамилия и росчерк, который она знала лучше собственного. Он не только поставил её первой. Он расписался, что это его порядок.

Ну вот. Все три года улицы я мечтала, чтобы за меня кто-нибудь расписался. Дожила. Теперь бы ещё пережить.

Списки принесла Адалис Кер — как в день старших, и стопка в её руках опять была честью для зала. Писарю она отдала бумагу, декану кивнула, мимо Айры прошла не спеша и приостановилась там, где Айра стояла с ящиком под локтем.

— Адептка Сол.

— Госпожа Кер.

— Первой. — Адалис поглядела на лист в руках Отта, на подпись под ним. — В столице первыми считали тех, за кого поручились. Стало быть, за вас поручились. Обыкновенно я права.

И пошла к дверям, унося свой наклон головы — тот самый, что и не кивок, и не отказ. Айра посмотрела ей вслед. Права она была обыкновенно, да. В том и беда.

Старший артели снял ремни и приложил ладонь к первой дуге. Синие жилы дрогнули под ладонью — нехотя, со сна, — и по залу прошло то самое дыхание, от которого затихают даже те, кто и так молчал. Он был немолодой, этот старший, с ладонью, которая, поди, столько лет ложилась на это дерево, что сама стала на него похожа: сухая, тёмная, в жилах. Лишних слов у него не водилось с самого приезда, и теперь он потратил три:

— С вещами нельзя.

Ящик — она и забыла, что он под локтем. Ящик отправился на подоконник — тот самый, куда Архив в свой день складывал книги перед верёвкой: примета такая — в горловину с книгой нельзя, книгу считают отдельно. Книги давно разобрали, примета осталась, и ящик лёг на голый подоконник, как последняя книга. Свечи, огарки, кремень — ничего такого, что стоило бы считать. Разве что должность, но должность на подоконник не выкладывают.

— Тень. — У старшего это значило «иди».

Айра пошла.

Год назад она шла по этому же дереву, сложив себя в нитку, чтобы продеть в игольное ушко, и на пятнадцатом шаге у неё пошла носом кровь. Сегодня складывать было нечего и незачем. Ректор сказал ей вчера, затемно: машина слушает Знак — только его, ничему другому она не обучена, — а Знак у неё на шее обычный, брата. Ну и пусть слушает. Она шла, как с ведром через двор: обычным шагом, руки свободные, спина как спина. Руки без ящика чувствовали себя голыми, ну да ничего: голыми руками через горловину ходят все.

Дерево по сторонам дышало. Жилы светлели на ней и темнели за ней — на ладонь от плеча, по обе стороны, — как светлели на всяком, кто тут проходил. На Отта так дышали. На конюха с шапкой. Как на всех.

Молчишь? Молодец. Так и держи. Мы договаривались.

Знак молчал: тёплый, спокойный, ни холодка. Держал слово — тому, у кого рта нет, это проще прочих.

Десять шагов. Двадцать. Она не считала — она бы и рада, но сама себе запретила ещё у дверей зала: сегодня без счёта, — и запрет держался. Столик писаря, Верен за ним — местных к спискам взяли ещё с первого дня, и Верен сидел там, как сидел всегда: очки на месте, перо на весу. Возвышение, конец дуг — всё.

Она вышла из горловины и остановилась там, где останавливались все, —