"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Больше. Слышала. — Хозяйка смерила её взглядом снизу вверх, как меряют печь, которую предстоит перекладывать. — За перегородку. Кофту снимай.

— Всю?

— Ты вся горишь или частями?

Тай просияла — так с ней ещё никто не разговаривал — и скрылась за перегородкой, на ходу стягивая кофту. Хозяйка пошла следом, бросив Айре через плечо на ходу:

— А ты сиди. До тебя дойдёт.

До меня дойдёт. Вот и договорились.

Айра села к столу. За перегородкой началось лекарское: короткие вопросы, недовольное «да не сжимайся ты», возмущённое «я не сжимаюсь, я так устроена». Потом хозяйка проговорила что-то совсем тихо, и Тай засмеялась — легко, врасплох, как смеются от щекотки.

Айра сидела, слушала и держала руки на столе, чтобы не трогать пучок за пазухой.

Разговор за перегородкой шёл долго — дольше, чем нужно, чтобы посмотреть жар. Айра не торопила. В доме пахло сушёной травой, горьким и печным теплом. Часы здесь не тикали, потому что часов не было, и время мерилось, кажется, только тем, как оседает огонь. Хорошее место. Тихое. Насквозь честное — и всё до последнего гвоздя выстроенное человеком, который очень давно готов в любую минуту уйти.

Это Айра увидела без всякого дара, старым воровским глазом: ничего лишнего, ничего памятного, ничего, что жалко бросить. Вещи — по делу. Стены — без единой мелочи, какими живой дом обрастает за годы, как днище — ракушкой. Годы порядка. Годы собранного узла у двери — узла, которого нет, но который есть.

Тай вышла из-за перегородки распаренная, довольная, в кофте набекрень и с малым пучком травы в кулаке.

— Мне прописали дым, — объявила она. — Жечь по утрам и дышать. Официально.

— Не глотать. — Хозяйка вышла следом. — Дым — дышать. Настой — глотать. Не путай, у тебя лицо способное.

Она подошла к столу, вытерла руки — теперь уже насухо, по-рабочему — и села напротив Айры. Не близко и не далеко.

На длину руки.

— Ну. Теперь ты. С чем пришла?

Врать ей было бесполезно — это Айра поняла ещё у калитки. Не потому, что не выйдет: врать она умела в лицо и получше этого. Просто ложь здесь была бы как фальшивая монета в плошке подаяния — может, и примут, а руки потом не отмоешь.

Правду говорить было нельзя. Всю — нельзя тем более.

Она сделала третье, из своего промысла: показала товар.

Руку — на стол, ладонью вниз. И позвала — тихо, на один вдох, как приоткрывают дверь на щёлку: тьма послушалась не сразу. Её сегодня уже поднимали, у околицы, и второй раз за день она шла злая, как зверь, которого дважды подняли с лёжки. Потом пошла. Холод пролился от запястья к ногтям, и кожа у ногтей потемнела — недолго, на два удара сердца, — а в ушах встал звон, стеклянный, изнутри, и к звону, тонко, ломота в затылке: за второй раз брали дороже. С ней теперь всегда так — чем дальше, тем дороже.

Она убрала это обратно и подняла глаза.

Хозяйка смотрела на её руку. Долго. Лицо у неё не изменилось совсем — ни на волос, — и именно по этому Айра поняла: такое ей уже показывали.

— Ясно, — уронила хозяйка наконец. И повторила другим голосом, ниже: — Ясно.

Она встала, прошла к печи, тронула заслонку — не по делу, а как трогают вещь, чтобы руки заняты были, — и вернулась. Села. Теперь она смотрела на Айру иначе: не как на пришлую и не как на хворую.

Как смотрела с порога. На свою.

— Спрашивай, — разрешила она. — Что знаю — скажу. Чего не знаю — того и под ножом нет.

— Когда тебя не стало? — спросила Айра.

Хозяйка кивнула вопросу — спокойно, как кивают на собственное имя:

— Восемь лет, как меня нет.

Марга сказала — «лет восемь как». Про своего покойника с вёдрами.

— Лет восемь, — повторила Айра вслух, медленно, кладя это число рядом с числом Марги и слыша, как они ложатся друг на друга без зазора — как две половинки одной бирки. — У нас при академии человек был. Двор его звал Сивым. Помер, говорят, лет восемь как. Этой весной я с ним разминулась у колодца — с покойником. Живой был. Только тёплого в нём — ни на грош.

— Знаю, — кивнула хозяйка.

— Что — знаешь?

— Всё это. — Она повела подбородком: коротко, без спешки. — И что спросишь дальше — тоже знаю. Спрашивай по порядку. По порядку — оно короче.

Сухая была женщина. Как её травы: ломкая на вид, горькая на вкус — и вся насквозь по делу.

— Как это делается? — спросила Айра по порядку. — «Помер, а живой». С самого начала.

Хозяйка помолчала. Не колеблясь — примериваясь: так молчат не перед признанием, а перед работой, которую давно не делали.

— Просто делается, — начала она. — Проще, чем ты думаешь, и страшнее, чем ты думаешь. Никто никого не увозит. Никаких подвод с сеном, никаких кораблей. Тебя меняют на бумагу. Была адептка — стала запись: умерла такая-то, от сердечной немощи. Всё. Бумага лежит там, я — здесь. Мы с ней друг другу не мешаем.

— А ты?

— А что я? Мне сказали: уходи, куда дойдёшь, живи, где не знают. Дальше сама. — Она усмехнулась — вполрта, коротко. — Довезти меня было некому: кто вывел — тому со мной рядом стоять нельзя, у него таких, как я... — она осеклась, аккуратно, как обрезают нитку, — у него работа. Денег у мёртвых не водится. Дошла досюда — тут и осталась. Травница, она везде нужна. Трава, вишь, не спрашивает, кто её режет.

Айра слушала и считала — не перебивая, своим внутренним счётом, который никогда не спал. Всё сходилось. Всё ложилось в её ночную арифметику как влитое: и «умерла по бумаге», и «живи, где не знают», и день пути — не потому, что далеко не надо, а потому, что дальше было не на что и не с кем.

Не хватало одной строки.

— А травы откуда? — спросила Айра. — Ты же адепткой была. Травам вас не учили.

— Не учили. — Хозяйка глянула