"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов
— А что Брод?
— А Брод, девица, это такое место… — Гурт затянулся, дым встал гуще. — Туда вся хворь округи съезжается, как на ярмарку. Кто с зубами — туда. Кто со спиной — туда. Кому помирать не к спеху — тоже туда. Городишко-то с напёрсток, а поди ж ты.
— Лекарь хороший?
— Кто ж их разберёт, — уклончиво отозвался дым. — Я не болею. Мне нельзя: лекарю ж меня не видно, он с меня и мерку не снимет… Но возил. Много возил. Все хвалят, никто толком сказать не может. Оно, я так думаю, и есть первый знак, что дело стоящее: про пустяки человек всегда сказать может, и складно, а как до дела — мычит.
Учись, Айра. Человек просто слушал округу — и вывел то, до чего ты шла три года по чужим карманам.
Про себя она отметила и другое — уже по-воровски: все хвалят, а сказать толком не может никто. Ни имени, ни лица в дорожных байках. Хворь съезжается, а к кому — молчок. Так не бывает у знаменитых лекарей. Так бывает у тех, кого округа бережёт, сама не зная, что бережёт.
— Ну, стало быть, и нам туда, — решила Айра вслух. — Куда все, туда и мы.
— Дело, — согласился дым. — И мне веселее. Порожняком-то ездить обидно: вроде и едешь, а вроде и нет тебя. Мне такого и без телеги хватает.
Холодок в пальцах напоминал о себе всю дорогу — несильный, постоянный, из-за левого плеча, где скрипели козлы. Хорошая работа. Старая. Айра терпела до самого Брода, как терпят заусенец: не смотреть, не трогать, не её война.
У околицы, где Гурт останавливался, потому что «дальше Ягода не любит — там гуси», терпение кончилось.
Она расплатилась за проезд — монета ушла вверх и на полпути пропала: взяли, — отступила на шаг и позвала.
На один вдох мир ушёл за стекло. Умер звук, встала стужа, дорога и телега сделались тёмными очертаниями — и на козлах проступил он: большой, плотный, в шапке углом, с тихим, добрым теплом внутри. А с краю очертания, там, где у людей рука, лежала работа — старая, тугая, стежок к стежку, ни одного провисшего места. Кольцо не халтурило ни единого дня.
Лица не было. Даже так — не было. Тепло, шапка да чужое мастерство.
Она отпустила. Мир вернулся со звуком и грязью, в ухе звенело: расчёт честный, без обвеса.
Стоило? Стоило. Не всякий день знакомишься с человеком, которого не видит даже то, чем не видят.
— Хорошего пути, девицы, — донеслось сверху. — Обратно соберётесь — спросите в Броде Гурта. Меня тут всякий знает.
И ведь чистая правда: знал его всякий. Всякий — и никто в глаза не видел.
Где-то Айра про такое уже слышала. Совсем недавно. От себя.
Сухой Брод начинался с брода, которого не было. Речка, если верить старикам, пересохла ещё при прадедах, брод остался в названии — не пропадать же добру. Мост через сухое русло, впрочем, построили: не для воды, а для солидности.
Городок, уже тронутый вечерним солнцем, был виден целиком с одного пригорка: две улицы крестом, колодец на площади, крыши в печном дыму. Тихое место. Мирное.
Их заметили от моста.
Не окликнули, нет. Просто улица — вся, сколько её было, — повернулась и стала смотреть. Бабки на скамьях у ворот оборвали разговор на вдохе. Мужик с ведром остановился посреди двора и застыл, как памятник ведру. Из-за занавесок, только что мирно висевших, обозначились лица — по два на окно. Детвора бросила игру и развернулась вслед, дружно, как флюгеры под одним ветром.
Смотрели не зло. Смотрели хуже — с осуждающим любопытством, взвешивая: кто такие, чьи, зачем, и что успели натворить, раз пришли. Обычно на Айру так смотрели уже после кражи. Здесь выдавали вперёд, авансом.
Города она встречала всякие. В столице можно было пройти сквозь толпу трижды и не оставить в чужой памяти ничего, кроме локтя. Здесь толпы не было — была улица длиной в полсотни шагов, и раствориться на ней было решительно не в чем. Хоть в колодец лезь. Воровская школа, три года выучки, лучшие наставники подворотен — всё это в Сухом Броде стоило не дороже прошлогоднего снега. Красть здесь было попросту невозможно — и где-то под этой мыслью шевелилось чувство, подозрительно похожее на почтение. Запомнить это место. И никогда сюда не возвращаться.
Тай ничего этого не знала и знать не хотела. На неё пялились всю её жизнь — начиная со зрачков и заканчивая всем остальным. Она давно перестала это замечать. Поэтому она сделала то, чего здешний обычай не предусматривал.
Помахала рукой.
Улица дрогнула. Бабки у ворот переглянулись: неместная поздоровалась — такого уговора не было. Одна, самая твёрдая, поджала губы и кивнула в ответ, сухо, одним подбородком, — не признавая, но и не роняя себя. Занавески качнулись и прикинулись занавесками.
— Милые люди, — заключила Тай. — Смотрят как родня.
— Это которая родня?
— Которая дальняя.
Дом травницы им никто не называл — да они и не спрашивали. Спрашивать в таком месте в лоб было всё равно что выйти на площадь и прокричать своё дело в колодец: к вечеру знало бы и эхо. Айра зашла с другого конца — с торгового.
Лавка в Сухом Броде была одна, зато с гонором: на вывеске значилось «Снадобья и товар», и слово «снадобья» было выписано вдвое крупнее товара. За прилавком, среди склянок, стоял хозяин — жилистый, с бородкой, в фартуке, надетом как мундир, — и протирал посуду с такой яростью, будто посуда ему задолжала.
Айра купила мазь от мозолей — вещь в её деле не последняя, — расплатилась не торгуясь и спросила простодушно, глядя на ряды склянок:
— Хорошо у вас тут. По прописям, поди, всё?
Хозяина прорвало на втором слове.
— По прописям! — Он воздел склянку, как обвинение. — Всё по прописям, девица! Настойки —