Сергей Волков - Амулет (Потревоженное проклятие)

Признаюсь, меня слегка удивил такой интерес Паганеля к амулету — тут человек погиб, а он зациклился на этой побрякушке, пусть и очень ценной! Паганель между тем продолжил:

— Нет, решено! Сегодня вы ночуете у меня, даже и не возражайте! Да куда вы пойдете, заполночь уже! А завтра мы все вместе поедем к вам, Сергей, и займемся этой страшноватой диковинкой.

Борис, угрюмо молчавший, вдруг встал, прошелся по комнате, повернулся к Паганелю:

— Я обещал Сергею, что мы выведем его из этой истории при первой же возможности! Если уж вы так настаиваете, мы действительно сьездим к нему домой, но лишь за тем, чтобы забрать бокс. Он — случайный человек, и нельзя подставлять и его голову, мало ли что!

Тут пришел мой черед воспротивиться:

— Здорово ты все за меня решил! Между прочим, из-за этой штуки погиб мой друг! Вы, Максим Кузьмич, правильно сказали, что милиция убийцу не найдет. Николенька умер практически у меня на руках, кому, как не мне попытаться выяснить, что же было на самом деле той ночью, с кем встретился Николенька, кто его убил? Я понимаю, что это опасно, но только трусом я ни когда не был, и не буду!

Борис, однако, не сдавался:

— Ты все равно ничего не смыслишь в археологии! Пойми, это не шутки! Потом будет поздно, а на нас с Максимом Кузьмичем ляжет вся ответственность!

Я почувствовал, что начинаю злиться — у меня появилось подозрение, что я просто мешаю искателям:

— Хорошо! Если уж ты так настаиваешь, я начну самостоятельное… расследование! Если вы не хотите помочь — обойдусь. Слетаю в Курган, найду Профессора, подожду, когда он выздоровеет, поговорю с ним… Надеюсь, он не ты, не откажет!

Я, не заметно для себя, распалился и повысил голос. Паганель, молча наблюдавший за нами, вдруг поднял руки:

— Тихо, тихо! Вы еще поссортесь! Борис, я думаю, как говорится, ты не прав! Сергей — достаточно взрослый человек, чтобы решать, что ему надо делать, а что — нет! А то, что он не прфессионал… Тут не профессионализм важен, а прагматизм, разумность и интуиция. Лишних людей в таком деле не бывает!

Вообщем, предлагаю последовать старой мудрой истине: «Утро вечера… м-м-м…мудренее!». Завтра сьездим, посмотрим… Там и решим! А сейчас выкурим трубку мира — и баеньки!

Мы с Борисом, недовольные друг другом, достали сигареты, а Паганель принялся выколачивать свою трубку в огромную черную пепельницу. Приглядевшись, я с удивлением опознал в ней фашисткую каску времен последней войны. Паганель перехватил мой взгляд и улыбнулся:

— В пятьдесят первом я, еще студентом, был на практике в Смоленске. Мы копали тогда подвалы Смоленской крепости. Так там этого добра… — он постучал по каске, — Видимо-невидимо было! Ну, мы все, молодежь, и взяли по одной, на память о первых раскопках. Я думал-думал, куда ее, не на полке же держать этакую пакость. Потом приспособил. Очень удобно: «…емкыя, глыбокая!»

Вы, Сергей, посмотрите, если есть желание — тут у меня, в отличии от музея, все можно потрогать, пощупать, так сказать. Пожалуйста, интересуйтесь!

Борис угрюмо листал како-то журнал. Я встал и пошел вдоль полок. Боже мой, чего тут только не было! Плоские ящики с монетами, украшениями, всякими мелкими безделушками. Коллекция ключей — от крошечных до громадных, с затейливыми бородками и всякими мифологическими зверями, обвивающими стержни ключей. Ножи, стрелы, топоры… Все осмотреть не хватило бы и суток!

Мое внимание привлекла небольшая, в ладонь, фигурка летящей птицы. Что-то вроде цапли: бронзовые раскинутые крылья, короткий хвост, длинная вытянутая шея, острый клюв заканчивается стальным граненым наконечником. Я попробовал пальцем и укололся — наконечник был остро отточен! Паганель заметил, что я держу в руках, прищурился, посмотрел на меня поверх очков:

— Сережа, вы его бросьте! Просто возьмите как попало: за хвост, за крыло, за клюв и метните вон в тот деревянный щит!

Я поглядел в указанном направлении и увидел изрядно выщербленный круг на стене в далнем углу кабинета.

— Смелее, смелее! Не волнуйтесь, ничего страшного не случиться!

Я взял цаплю за крыло и бросил ее, стараясь попасть в центр круга. В воздухе что-то свистнуло, тук! — птица аккуратно вонзилась клювом в дерево!

Паганель хитро улыбался:

— Ну как? Это китайский боевой журавлик. У него в теле много мелких отверстий, расположенных таким образом, что в полете он свистит и всегда разворачивается клювом вперед! Мы проверяли эту птичку в аэродинамической трубе — результаты поразительные! Ребята из «туполевского» КБ только руками разводили… А журавлик, между прочим, имеет весьма почтенный возраст — ему под три тысячи лет!

Я выдернул опасную игрушку из щита и осторожно положил на полку.

Молчавший до этого Борис отложил журнал, встал, и не глядя на меня, глухим голосом сказал:

— Серега… Я не хотел тебя обидеть… Я думаю, я был не прав…

Он твердо взглянул мне в глаза и протянул руку. Я с удовольствием ее пожал. Борис был мне симпатичен, сам даже не знаю чем, и я внутренне переживал наш разлад.

— Ну и славненько, молодые люди! А теперь — спать! — Паганель проводил нас в гостевую комнату, где хозяйственная Зоинька заранее расстелила нам две шикарные мягкие постели.

Мы пожелали хозяину и друг другу спокойной ночи, улеглись, и уже через минуту ласковые руки простыни унесли меня в сон…

Всю ночь я проспал безмятежным сном младенца, и лишь под утро мне приснился странный сон:

Я по колено в снегу стою на краю какой-то ямы. Внизу, на дне, среди куч застывшей земли, копошиться человек. Вокруг расстилается огромное поле, белое от снега, искрящегося под неярким светом луны. Холодно, неуютно, тоскливо…

Человек в яме вдруг окликает меня по имени, протягивает руку, испачканную землей. Эта скрюченная рука похожа на жуткую куриную лапу с черными когтями. Я хватаю руку, человек поднимает голову, выбираясь наверх, и я вижу — это я сам! Чернявый, не бритый, с безумными глазами, но это я!

Я, тот который сверху, понимаю, что происходит что-то страшное, неправильное… В моей руке появляется револьвер, и я стреляю в свое собственное лицо, в переносицу, туда, где у меня оспинка, память о детской «ветрянке». Грохот рвет тишину, звезды на небе косо едут за горизонт, и я понимаю, что падаю в яму, на обмякшее тело того, который так и не вылез. Сухая смерзшаяся земля забивает мне рот, нос, становится нечем дышать, я задыхаюсь, и тут откуда-то слышится голос: «Сергей! Эй, Серега!..»