"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Айра посмотрела на свечу. Потом на свои руки.

— Когда его уводили, — начала она, — он остановился и спросил, скажу ли я что-нибудь. И я сказала. — Она помедлила, но слова уже шли сами. — Я сказала: «я тебя услышала».

Тай не перебивала. Тай умела не перебивать так, что говорилось само.

— Не «прощаю». Прощать там нечем и не за что мне — не мой мёртвый, не мой счёт. Но он всю ночь отвечал — монета к монете. А на одном месте… — Она поискала слово. — На одном месте он сказал: я выбрал того, от чьей смерти будет болеть. Чтобы болело. Потому что после первого не болело совсем — и он испугался. Понимаешь? Он убил моего… убил Кельва, чтобы проверить, живой ли он ещё сам.

— И ты его услышала.

— И я его услышала. — Айра выговорила это спокойно, до конца. — Вот этого я утром и не доложила. Что я — поняла. Не простила, не пожалела. Поняла, как понимают своих. Он же наш, Тай. Четвёртый курс, ходил по тем же лестницам. Он вязал мне хват на первом практикуме. Тем же… — она подняла ладони и опустила, — тем же самым. Той же наукой я зашила тебя. Наука одна. Разница — только в том, куда её несёшь. И когда я это складываю, у меня выходит, что между нами не стена. Между нами — просёлок. Пешком за вечер.

Свеча потрескивала. Тай молчала долго — по её меркам, вечность: успела остыть кружка.

— У нас дома была печка, — сказала она наконец. — Ею грелись. В ней и жгли, что велено сжечь. Огонь один, и огню всё равно. — Тай подалась вперёд. — А кто дрова носит — тому не всё равно. Ты свою науку несла ко мне, под одеяло, штопать. Он свою нёс к запертой двери. Одинаковые руки, говоришь? Руки, может, и одинаковые. Ноги в разные стороны ходят.

Айра сидела очень тихо.

— И ещё, — Тай отставила кружку, и стук вышел тот самый, окончательный. — «Я тебя услышала» — это ты правильно сказала, я тебе как ходячая печка говорю. Он теперь с этим поедет. А ты вот с этим, — она ткнула пальцем Айре куда-то в середину груди, — дальше жить будешь. Оно тяжёлое, но оно твоё. Носи и не примеряй чужого.

— Лекарь знает, что ты у него людей чинишь, Ру?

— Лекарь думает, что чинит он, — Тай пожала плечами. — Пусть думает. У человека должна быть вера. Мы-то с тобой знаем, на ком эта академия стоит.

Айра выдохнула — длинно, до самого дна, как не выдыхала, кажется, с той ночи в архиве. Узел, который она носила с утра, не развязался. Но перестал затягиваться — а с настоящими узлами больше ничего и не делают: не тянуть. Дать ему быть кривым.

— Так, — объявила Тай, которой торжественные паузы были физически вредны. — Раз пошло такое дело. У меня к тебе хозяйственный вопрос.

— М?

— Моя шпилька. Медная. Она пропала из комнаты после… после того раза. Я всё обыскала. Я на неё не то чтобы молюсь, но она у меня с дома, и я привыкла знать, где она лежит.

Айра молча полезла в нагрудный карман.

Карман долгов отдавал неохотно — не привык отдавать. Шпилька лежала на самом дне, под платком с чужой буквой, под запиской в одну букву, тёплая от тела, разогнутая почти в прямую.

— Я её разогнула. — Айра положила шпильку в подставленную ладонь. — Тогда. Не спрашивай зачем — я не знала. Просто нашла её в щели у кровати и не смогла оставить лежать.

Тай повертела шпильку. Попробовала пальцем бывший изгиб.

— Ты её разогнула, — повторила она с интересом. — Руками? Она кованая.

— Не помню. Руками, наверное.

— Понятно. — Тай примерилась и одним движением, о колено, вернула шпильке изгиб. Посмотрела на работу, осталась довольна. — Всё. Пережила зиму и распрямление. Моя школа. — И она воткнула шпильку в волосы — на место, где той полагалось жить.

Мешок стоял у двери — собранный, увязанный, с томом на дне и корицей в сердцевине. Айра проверила его перед сном последний раз — и обнаружила, что проверять уже проверено: поверх горловины, во всю ширину, лежала вмятина. Округлая, основательная. На пустом месте. Завязка была сдвинута на ладонь и перетянута заново — не так, как оставляла она: лучше.

Досмотр мешок прошёл.

— Надеюсь, ты там ничего не прикарманил, — уведомила Айра пустое место.

Пустое место не снизошло. С дальнего конца кровати, где грелась Тай, донеслось сонное «Кому ты там…» — и утонуло в подушке.

Айра взяла с полки чашку и вышла.

Академия ночью была её — это не поменялось. Коридоры выстудило к ночи, честно, до звона. Фонарь у поворота горел вполсилы. Где-то далеко, в учебном крыле, стукнула дверь. У кухни пахло тёплой опарой. Всё это она знала наизусть — каждый сквозняк, каждую певучую плиту в полу, — и шла, не таясь и не срезая: сегодня можно было просто идти.

Лекарская спала. Из-под двери тянуло тёплым светом дежурной лампы. Айра заглянула по-своему, без скрипа и следа: Серак спал на спине, а на тумбочке у его изголовья стояла коробка с мелким железом — лекарь, видать, сдался и тут. В ногах его койки, свернувшись убедительным одеялом, дремала беглая грелка. Оба несли свой пост. Оба честно притворялись, что нет.

Она прикрыла дверь и повернулась к окну.

Подоконник лекарского окна был широкий, каменный, холодный под ладонью. Двор за стеклом — синий, снежный, с одним фонарём на всю ширину. Снег шёл редкий и крупный, из спокойных, не метельных.

Чашку она поставила на самую середину подоконника. Обычную, из столовой, пустую.

Уговор был её собственный, и первая его половина за всю зиму не пригодилась ни разу: увидел чашку — значит, нужен. Канал срочный — а другого у неё для него не осталось. Сам он воспользовался им один раз — на прощание, потратив имя, которое велел не тратить.

— Я не с просьбой, — сказала Айра чашке, потому что других собеседников не нашлось, а молчать было глупо. — Просьб у меня нет, дела идут, не жалуюсь. Просто знай, где нас искать. Вернусь через неделю. Или