"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов
— Какую осаду?
— Любую. Осада не предупреждает. На то и осада.
Крыть было нечем — как всегда, когда Тай выстраивала мир из двух слов и одной кружки. Айра села на кровати и стала смотреть, как её жизнь укладывают в чужой мешок, и от зрелища этого просыпаться расхотелось окончательно.
— А это что? — Она кивнула на тугой отдельный узелок.
— Корица. — Тай выговорила это как пароль. — Не открывай до второго дня. В первый день дорога ещё пахнет домом, а вот на второй… — Она наставительно качнула кружкой. — На второй день открой и понюхай. И всё. Больше ничего делать не надо.
Инструкция к запаху. Осталось получить расписание, когда дышать.
Вслух она этого не сказала. Вслух она сказала другое, и вышло само:
— Спасибо.
— Не за что, — отмахнулась Тай. — Корица — она для того и корица. Да, вон ещё. — Она кивнула на спинку стула, где висел её дорожный плащ. — Померь застёжку.
Застёжка была её собственная, старая — крючок, который с осени держался на честном слове и на её привычке цеплять его особым движением, вполоборота. Сейчас крючок стоял в петле как влитой: кто-то перебрал его, подогнул и посадил заново, и ход у него сделался мягкий, маслянистый, каким у этой застёжки не был отродясь.
— Серак, — опередила вопрос Тай. — Я вчера носила ему твой плащ показать, что ты цела. Он его при мне и правил — сам, лёжа, и лекарю велел не мешать. Ты же знаешь Серака: пока в руках не побывало — не попрощался.
«Айра цела?» — «Цела». — «Докажи». — «Вот плащ». В этой академии странные представления о доказательствах. И правильные.
В дверь стукнули — вежливо, дважды, с паузой на «можно не открывать». Так стучал в академии один человек.
Верен стоял в коридоре с томом под мышкой и с лицом, на котором большое горе боролось с большой миссией.
— Я на минуту. У меня… — Он глянул на Тай, вспомнил, что от Тай в этой комнате тайн не бывает, и продолжил: — У меня к вам две вещи. Одна хорошая, другая — нет.
— Давай с плохой.
— У дверей архива оставляют еду, — выговорил Верен, и голос его дрогнул на слове «еду». — Яблоки. Хлеб. Кто-то принёс миску киселя. Они говорят — «смотрителю, за службу». Я объясняю: он мёртвый, он триста лет мёртвый, ему не нужен кисель! А они несут. — Он перевёл дыхание. — Ренн. Там мыши. Вы понимаете, что будет? Мыши. Возле книг. Я сегодня видел одну — она уже не пролезает в свою щель. Она ждёт. Они все теперь просто сидят и ждут.
— Академия кормит героя.
— Академия кормит грызунов! — Верен прижал том к груди, спасая от этого мира хотя бы одну книгу. — Мортимер, между прочим, оскорблён. Он утром смёл все подношения в проход и три часа перекладывал стеллаж, который никто не трогал. У него так выглядит негодование.
Ну а что ты хотел? Мортимер же в одиночку отбился от полутысячи воров, остановил пожар в архиве, да ещё и, по слухам, успел сразить дракона. Про последнее, скорее всего, врут, но во всё остальное шепчущиеся по углам верили свято.
— А хорошая вещь?
— Вот. — Верен взял том и подал — торжественно, обеими руками, всей значимостью вперёд. — В дорогу. Три дня в возке — это очень много часов, и все их надо чем-то занять. Я выбирал по трём условиям: полезное, спокойное и такое, чтобы не жалко, если промокнет. У меня таких книг почти нет. У меня вообще нет книг, которых не жалко, — но эта хотя бы выдержит.
Том был знакомый — по весу, по серому корешку, по тиснёной жабе на переплёте, которую переплётчик явно задумывал как герб.
— «Свод описаний утвари», — прочла Айра. — Часть первая.
— Часть вторая теперь вещественное доказательство. — Верен произнёс это как некролог. — Но первая ничем не хуже. Она даже тяжелее: там предисловие составителя. Сто девять страниц о пользе правильных названий. Очень… основательный человек был.
— Ты читал обе.
— Трижды. — Цифра прозвучала так, будто ей полагался орден. — И если в дороге вам встретится любая утварь — любая, — вы будете знать, как она называется правильно. Это успокаивает. Меня успокаивает, — уточнил он честно. — Но вдруг.
Тай забрала у Айры том, взвесила на ладони и уложила в мешок — на дно, со значением.
— Хорошая книга. Если разбойники нападут — можно драться.
Верен открыл рот — и закрыл. Покосился на Айру. Айра изучала потолок.
— Можно, — подтвердил он со знанием дела. — Проверено.
Перчатки она понесла возвращать сама.
Лежали они в чистой тряпице — белые, тонкие, побывавшие на балу и отработавшие там за двоих. Три дня они после этого отмокали и сушились: зола сошла, штопка на левом мизинце осталась. Штопку Айра проверила отдельно, на свет: мелкие стежки, белым по белому, старше её самой. До такой работы её собственной науке было расти и расти.
Ним нашлась у кладовой — она пересчитывала на полке свечные огарки, и по её лицу нельзя было понять, сходится у неё или нет: у Ним всегда сходилось, вопрос был только в том, с какой попытки мир одумается.
— Возвращаю. — Айра подала свёрток. — Спасибо. Они отработали больше, чем я у них просила.
Ним отложила огарки. Развернула тряпицу — неторопливо, по сгибу. Достала перчатки, оглядела снаружи, вывернула, оглядела изнутри. Потом разложила на ладони и пересчитала пальцы. Губы у неё шевелились.
— Десять, — заключила она. — Порядок.
— Я старалась вернуть лучше, чем брала.
— Так и есть. — Ним сложила перчатки одна в другую, как они жили до неё, и убрала в тряпицу. — Выстираны правильно, в холодной. Штопка цела. — Она помолчала и прибавила, глядя не на Айру, а на свёрток: — Они моей бабки. Бабка в них один раз танцевала с человеком, за которого её не отдали. Больше она их не надевала, а выбросить не смогла. Теперь в них