"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Двор за окном лежал чёрный, с одной цепочкой фонарей вдоль стены. Никандр смотрел туда, будто сверял фонари со списком.

— В академии живёт неучтённый носитель, — сказал он тем же вежливым, ничуть не изменившимся голосом. — Спрашивать не трудитесь, адептка. Я не спросил. Я сложил. То, что сделано этой зимой, не делается руками — а всех, кто умеет не руками, здесь считают по Реестру, и все на месте, до единого. Значит, есть кто-то, кого не считали. — Он помолчал. Айра поняла, что главное будет дальше. — Я затребовал ваше дело. Полностью, с приложениями. И прочёл его дважды, потому что в первый раз решил, что мне по ошибке подложили пустой формуляр. Ни взысканий, ни жалоб, ни единой приметы. Такую чистоту в бумагах наводят руками. Я знаю — я сам иногда навожу.

Про скуку в бумагах, которую делают руками, ей этой зимой уже говорили. Почти теми же словами. В другом кабинете.

— А ещё я смотрю на людей, — продолжал Никандр. — Выросшие при магии ходят мимо чудес не оборачиваясь. Вы оборачиваетесь. И удивляетесь всегда чуть позже остальных — сперва ищете, где выход. Я обязан вписать имя в графу. По регламенту — обязан.

Пауза.

— Я пока не вписал.

Ну вот и отучилась ты в академии, Айра. Пора снова на улицу.

— Вы говорили — у вас получается не записывать.

— Получается. Пока. — Никандр наконец посмотрел на неё. Глаза в полутьме были серьёзные и усталые — той усталостью, которую эта зима выдавала только за работу. Признавать это ей не хотелось. — Утром сверку закроют. Прочерк в графе не уедет в столицу: прочерков наверху не любят, их заполняют. Если к рассвету у этой зимы не будет другого имени — в графу впишут то, которое складывается. И вписывать буду уже не я.

Он отступил от окна. Разговор был окончен, и окончил его он.

— Зачем я вам это говорю, объяснять не стану, — обронил он почти любезно. — Вы уже большая. Доброй ночи. Идите, адептка. Идите.

И пошёл первым — в темноту галереи, не торопясь. Его никто не торопил.

Айра осталась у окна.

Внизу горела цепочка фонарей. Где-то в академии человек с серым лицом, экономя каждое движение, доделывал свою работу. Следующей в ней шла она. Утром уедет акт.

Самое тяжёлое за день ей сказали последним. Вежливо, у окна, без единой бумаги.

До рассвета оставалась ночь. Одна.

Значит, к рассвету у зимы будет другое имя.

Глава 28. Фора

Брек нашёл её раньше, чем она успела решить, с чего начинать.

Он стоял на нижней площадке лестницы, там, где галерея впадала в жилые переходы, — и стоял так, что было ясно: давно и за ней.

— Не спишь. Правильно. Пойдём.

— Куда?

— Работать. — Брек развернулся и пошёл первым, экономя слова на ходьбу. — Ректор просил уточнить: вечерний запрет подходить к архиву был на день. Ночь в нём не значилась.

Айра переварила это молча. В семь он запретил ей подходить к архиву. К полуночи уточнил: днём. У этого человека даже забота ходила с чёрного хода.

«Быть на глазах и смотреть мимо» — это, выходит, было про день. Ночью можно смотреть куда хочешь.

— Куратор сказал мне... — начала она.

— Знаю, что сказал. — Брек не обернулся. — Все всё сказали. Теперь слушай. Ректор велел передать так: к утру у комиссии должно быть объяснение лучше, чем ты. Какое — он не велел. Он сказал: ты придумаешь.

Вот так, целиком. Ей выдали ночь и развязанные руки — и не выдали ни плана, ни подсказки.

Разбирайся, Айра, как хочешь. Можешь себя выдать, можешь Ардена выдать, можешь выдать и себя, и его — и получить скидку на отсечение головы! Только сегодня и только сейчас!

Она шла за Бреком по спящей галерее и прощупывала слова Никандра, как щупают чужой кошель: быстро, на ощупь, зная, что второго раза не будет.

Живёт. Он сказал — живёт.

Она остановилась.

— Куратор ищет того, кто здесь живёт, — сказала она затылку Брека. — Так пусть найдут. Не человека — всё остальное. Угол, лежанку, заначку. Место, где он жил всю зиму, пока мы тут расписывались в журналах. Утром ваша стража его найдёт, ахнет и доложит комиссии — а комиссия допишет остальное сама.

Брек остановился тоже. Повернулся. Посмотрел на неё сверху квадратным лицом, на котором никогда ничего не было написано, — и сейчас не было.

— Лежанку, — повторил он. — Которой нет.

— Которая была. — Айра выдержала взгляд. — Я знаю, как выглядит место, где человек прожил зиму так, чтобы его не видели. Знаю до трещины в кирпиче. Дайте мне два часа тишины — остальное я построю сама.

Брек молчал долго, по своим меркам — вечность.

— Что нужно?

— Тряпьё. Миска. Огарки. Всё старое и всё плохое.

— Плохое — это к нам. — Брек не сменил лица. — Пойдём. Покажу, где у академии дно.

Дно у академии оказалось за прачечной: короб списанного белья, которое не чинят, а щиплют на ветошь. Айра рылась в нём при огарке, придирчиво, двумя пальцами, отбрасывая тряпки слишком целые и слишком чистые.

Воровать рваньё ей ещё не доводилось. Академия Архонтия: лучшие знания для лучших людей.

Эта простыня рвалась по шву — не пойдёт, жилец рвал бы по краю. Вот эта. И вот этот мешок: горло растянуто — таскали, а не хранили. Берём.

Миску дала кухня — из отбраковки у чёрного хода, щербатую, с окаменевшим варевом по ободу. Огарки нашлись у Брека: стража сдаёт недогоревшее, стража всё сдаёт. Он выдал ей горсть, отвернулся и сделал вид, что не видел, как она проверила каждый на зуб.

— Куда теперь?

— Туда, где тепло и никто лишний не ходит. — Айра прикинула карту зимы. — Наш неучтённый — не дурак, раз прожил тут всю зиму. Дураки мёрзнут везде, куда