Грэм Макнилл - Ангел Экстерминатус

Просто держа его в руке, он чувствовал все сильные и слабые места его решётчатой структуры, сколько усилий нужно приложить, чтобы разломить его или растереть в порошок. Он знал, что ему следует поступить так, но что станет с ним самим после этого? Будет ли сила похищенная камнем утрачена навсегда?

— Ты привел меня сюда, чтобы убить, — сказал Пертурабо, направляясь к Фулгриму, держа руку с камнем-магетар вытянутой над пропастью шахты. Свет умирающего зеленого солнца светился где-то уже очень глубоко, и Пертурабо, хоть и не был специалистом по небесным делам, понимал, что какой бы механизм ни удерживал планету от поглощения чёрной дырой, он был теперь выключен.

Жизнь этого мира подходила к концу, и он был уверен, что какие бы силы ни были задействованы, последствия уничтожат камень.

Был ли это риск, на который он готов был пойти, чтобы остановить Фулгрима?

— Ты ошибаешься, — ответил Фулгрим, — Я привел тебя сюда, чтобы дать себе жизнь.

— Что для одного пища, для другого — отрава, правильно?

— Что-то в этом духе, — согласился Фулгрим.

Эйдолон выступил рядом с Фулгримом, рука его скользнула под плащ.

— Лорд-коммандер Эйдолон, если сделаешь ещё шаг, я прикончу тебя на месте, — сказал Пертурабо, — Ты знаешь, что я могу это сделать даже теперь.

Эйдолон остановился и посмотрел на Фулгрима, который едва заметно кивнул.

Пертурабо смотрел на брата в поисках хотя бы намека на раскаяние, признака сожаления о том, что они дошли до этого, мимолетный стыд за то, что тот планировал его убийство.

Ничего такого он не увидел, и сердце его разбилось от понимания, что Фулгрим, которого он знал когда-то давно, исчез навсегда. Он никогда не думал, что кто-то может зайти так далеко, без надежды на искупление. Человек может пасть на самое дно, деградировать полностью, но у него будет шанс на спасение души, если он хоть иногда испытывает раскаяние.

Если только он сам в это верит.

— Ты не понимаешь силы, которая станет доступной, брат, — сказал Фулгрим, — Я смогу выполнять любую свою прихоть, просто моргнув глазом. Я познаю тайны, о которых Магнус даже не догадывается. Я стану богом — сияющим, великолепным созданием. Это мой апофеоз, я стану сутью Бытия, буду знать все возможные перспективы галактики.

— Ты больше не хочешь быть ангелом, — сказал Пертурабо, — Теперь ты захотел стать богом.

— И что в этом плохого? — Человечество не нуждается в богах, — сказал Пертурабо, — мы переросли их давным-давно.

Фулгрим засмеялся, хотя Пертурабо видел, что все его усилия и внимание уходили на то, чтобы его разбухшее тело не распалось на части. Капельки света, ртутно-глянцевые, выступили потом на его коже, стекая с его тела в крестообразной позиции серебристыми каплями.

— Ты так думаешь? Тогда почему боги до сих пор существуют? Вера дает им эту возможность, и мы поклоняемся им в каждом акте бойни, предательства, разврата и предпринятых поисков бессмертия. Знаем ли мы это или нет, но мы присягаем им каждый день. Пертурабо покачал головой, — Я ничему не поклоняюсь. И не верю ни во что.

Окончательность этого высказывания почти остановила его как вкопанного. Сила его была подобно удару, горькое семя правды, которую он никогда не признавал или не знал до этого момента. Он увидел, как осознание этого отразилось в глазах Фулгрима.

— Вот почему твоя жизнь черства и горька, — презрительно и с сожалением в каждом слове произнес Фулгрим, — Ты позволял другим пользоваться тобой, был обращен в рабство богом, у которого даже не хватает порядочности, чтобы признать, кто он есть на самом деле. Наш общий отец вознесся на божественные высоты давным-давно и не собирается делить это место с кем бы то ни было. Он обещал нам жизнь в новом мире, но он всегда будет над нами, хозяин со своими преданными шавками-рабами.

— По этой причине ты примкнул к Хорусу? — требовательно спросил Пертурабо, вплотную подступая к Фулгриму, так что их лица почти касались, — Зависть? Тщеславие? Подобная мелочность для слабаков, нас создавали для великих дел.

— Что ты можешь знать о великих делах? — усмехнулся Фулгрим.

— Ты не знаешь, о чем я мечтаю. — ответил Пертурабо, — Никто не знает, никто даже не пытался узнать.

Голова Фулгрима дернулась вперед, и мускус сверкающих розовых паров, пронизанных ярко красными прожилками, вырвался из его рта, обволакивая Пертурабо вяжущей вонью, состоявшей частично из духов, частично — из нечистот.

— Тогда покажи мне свои мечты, брат, — прошипел Фулгрим, — И позволь мне претворить их в жизнь!

Мир, окружавший Пертурабо, сменился городом, о котором он мечтал каждую ночь, после отлёта с Олимпии. Он стоял в центре огромного бульвара, вымощенного мрамором, по его ширине рядами были посажены высокие деревья и установлены изумительные статуи. Одетый только в длинный хитон бледно-кремового цвета и сандалии из мягчайшей кожи, он был похож на ученого или общественного деятеля. Он был человеком, живущим для мира, не для войны, и образ этот сидел на нём как вторая кожа.

Воздух был невероятно чистым, пахнущий горными соснами, узкими долинами и свежей водой из кристально прозрачных водопадов. Небо было широким и голубым, с полосками облаков, похожих на легкий выдох. Даже понимание того, что всё это лишь фантом, не остановило Пертурабо от восхищения собственной ручной работой, видами суровых гор, заснеженными пиками и чистыми улицами города вокруг него. Лохос, угрюмая горная цитадель Даммекии, возродился в памяти своего приемного сына.

Строения всевозможных форм наполняли город, похожие друг на друга как отец с сыном, каждое невероятнее другого, и ни одно никогда так и не построенное.

Позади него был Талиакрон, но выполненный из полированного мрамора и узлита, порфира, золота и серебра. Окружали его холлы правосудия, торговые галереи, дворцы памяти и жилища горожан.

Жители Лохоса заполняли бульвар, двигаясь с неторопливой грацией и умиротворенные жизнью. Куда бы ни посмотрел Пертурабо, он видел спокойных мужчин и женщин, наполненных амбициями и надеждами, мечтами и возможностями осуществить их. Это были жители Олимпии, такие, какими он всегда хотел их видеть, чистые, здоровые и объединенные общей целью. Они приветствовали его искренними добросердечными улыбками. Они любили его, и их счастье наполняло каждое доброе слово, каждый жест уважения и каждое тёплое приветствие.

Это была его библиотека архитектуры, претворенная в реальность, город воображения, гармонии и света, и он шел по его многочисленным улицам как его архитектор и как любимый отец. Это был город мечты. Его мечты.