"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Уходит сын. Ложится снег на след.

Отцам таких саней — страшнее нет.

Молчи, дорога. Проводи вослед.

Каменный — а проводил лучше живых.

Вопрос остался стоять во дворе. Айра прошла сквозь него, как сквозь холод, и унесла часть на себе.

Приглашение пришло после полудня — устами свитской дамы с лицом, на котором было написано, что дама привыкла передавать вещи поважнее.

— Леди Кер просит адептку Сол к чаю. Сейчас.

Айра на секунду даже опешила. Это что сейчас такое произошло? Кто-то там, наверху, услышал её желание и решил исполнить? Вот именно это желание? Из всех прочих — именно это?

Ну спасибо, конечно, но могли бы и раньше отозваться.

«Сейчас» у Дома Кер, как выяснилось, означало «немедленно, но красиво».

По дороге она работала. Считала повороты, отмечала, где скрипит, где ковёр глушит шаг, где у двери стёрт порог — значит, ходят часто. Двери: три справа, две слева, шестая в тупике, с новым замком, каких в академии не ставят, — привезли свой. Людей навстречу попалось четверо, и все четверо были приезжие — тёмное дорожное платье столичного покроя, у каждого на плече серый шнур с узлом: две девицы со стопкой белья, мужчина с папкой и мальчишка-посыльный. Ни один на неё не взглянул. Смотреть на идущую мимо адептку им, судя по всему, было не положено.

Она искала не лица. Она искала походку — ту, которой ходят люди, привыкшие ходить ночью и не хотеть, чтобы их слышали. Такой походки в гостевом крыле не было ни у кого. Все четверо ступали как ступают при господах: слышно, ровно и заранее.

Айру провели в комнаты, где с приезда хозяйки успели поселиться порядок, бархат и запах сухих лепестков, — и оставили посреди всего этого, как оставляют табурет.

Адалис Кер разливала чай сама. Это, видимо, была честь.

— Адептка Сол. Садитесь. Кузен вас хвалил.

Кузен меня хвалил. Так. Спокойно. Возможно, у них в столице это угроза.

— За что, если не секрет?

— За то, что вы не задаёте лишних вопросов. — Адалис повела рукой на стул, и в этом движении было больше приказа, чем во всех командах Брека.

— И я его тут же задала.

— Тут же. — Улыбка у неё была взвешенная, как на аптечных весах. — Мне уже нравится этот визит.

А мне — нет.

Айра села. Стол был маленький, фарфор тонкий, ложечки серебряные, с витым черенком, лёгкие — на глаз ложечка уходила за перчатку, не задев чашки. Пальцы прикинули вес сами, без приказа.

Не. Красть. Ложку. — по слогам сказала она пальцам. — Мы в гостях. У Дома Кер. Ложку не красть. Хватит нам Ним с её ложкой, ты-то не дури!

Горничная внесла мёд и вышла — беззвучно, спиной чувствуя мебель. Уходя, она пересчитала взглядом приборы на столе. Айра узнала этот взгляд: так смотрят люди, которым за приборы отвечать.

Спасибо тебе, добрая женщина. В наше время никому верить нельзя. Мне — особенно.

— Надеюсь, моя прислуга вас не напугала, — сказала Адалис, когда дверь закрылась. — Их учат смотреть мимо адептов. У нас это считается вежливостью, хотя больше похоже на сквозняк.

— Не напугала. Четыре человека по дороге — и ни один даже не моргнул. Хорошая выучка.

— Их одиннадцать. Вы видели треть. — Адалис сказала это легко, не глядя, как поправляют скатерть. — Дом Кер не ездит малым числом: малое число читается как бедность.

Айра кивнула и замолчала.

Молчание — лучший вопрос на свете. Люди его не выносят. Кстати а куда она могла унести ту ложку?..

Адалис не вынесла.

— И все одиннадцать сидят в этом крыле, — сказала она. — Матушкин порядок: без надобности не выходить, по академии не гулять, с адептами не заговаривать. Они и не гуляют. Играют в кости, переписывают друг у друга сплетни и ждут весны. Одиннадцать взрослых людей, которые следят друг за другом лучше всякой стражи, — потому что больше им заняться нечем.

Значит, все одиннадцать друг у друга на виду. Одиннадцать имён с доски — разом, не глядя. Осталась свита куратора — но это уже забота другого дня.

Айра приняла чашку и постаралась, чтобы благодарности на лице было ровно на одну чашку — а не на то, что ей сейчас выложили даром.

— Вам с мёдом? — спросила Адалис.

— Как вам удобно.

— Мне удобно, чтобы гостю было уютно в моём обществе. — Адалис налила, не пролив ни капли и не глядя на чашку.

Говорили о простом, и простое было выложено, как камни через ручей: факультет, зима, «правда ли, что у Тени не бывает окон», «а на севере, откуда возят такой мёд, я не была». Адалис вела беседу, как ведут танец — легко, не наступая, и Айра шла следом и считала. Выходило странное: за четверть часа хозяйка не спросила ничего такого, чего нельзя было бы рассказать кому угодно. Так расспрашивают не когда хотят узнать. Так расспрашивают, когда хотят посидеть с живым человеком.

— На балу будете? — спросила Адалис.

— Буду. Академию собирают всю.

— Хорошо. — Она поставила чайник и взяла свою чашку. — Хоть одно лицо, которое не будет считать мои шаги.

Плохо ты меня знаешь. Я считаю всё.

— К весне, когда подпишут бумаги, — сказала Адалис тем же гладким голосом, поднимая чашку вместе с блюдцем, — будет свадьба. Вы, наверное, слышали. Здесь все слышали.

Слова были гладкие, как перила. Ни одно не зацепилось.

А блюдце дребезжало.

Мелко, тонко, стеклянным комариным звоном — чашка о блюдце, фарфор о фарфор, пока Адалис не поставила всё это на стол и не положила руки на колени. Улыбка не дрогнула ни разу.

— Ещё чаю?

— Спасибо. Мне пора: сессия.

— Да. Идите. — И у самой двери, ей в спину, голосом без единой трещины: — Приходите ещё, адептка. Просто так. С вами очень приятно провести время.

Обратно Айра шла медленно и несла услышанное, как несут краденое до тайника, — не разворачивая по дороге.

Слова говорили: невеста. Блюдце говорило: в ловушке.

Она привыкла верить тому, что дребезжит.

До явки оставался час, и час забрала